А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2" (страница 24)

   XXIX. Фонтенбло в два часа утра

   Как мы видели, де Сент-Эньян покинул королевские комнаты в тот самый момент, когда туда входил суперинтендант.
   Де Сент-Эньян получил поручение, которое нужно было выполнить как можно скорее; это значит, что де Сент-Эньян собирался приложить все старания использовать свое время как можно лучше.
   Он решил, что первые необходимые сведения может дать ему де Гиш. И он помчался к де Гишу.
   Де Гиш, который, как мы видели, скрылся за углом флигеля и как будто бы отправился домой, домой, однако, не вернулся. Де Сент-Эньян принялся его разыскивать.
   Исходив парк во всех направлениях, он заметил около дерева что-то похожее на человеческую фигуру. Фигура эта была неподвижна, как статуя, и казалось, человек весь поглощен созерцанием одного окна, хотя оно было плотно завешено.
   Так как это было окно комнаты принцессы, то Сент-Эньян заключил, что застывшая фигура является не кем иным, как де Гишем. Он тихонько подошел поближе и увидел, что не ошибся.
   Свидание с принцессой преисполнило де Гиша таким счастьем, которое оказалось непосильным для его души.
   Де Сент-Эньяну было известно, что де Гиш играет какую-то роль в представлении Лавальер принцессе; придворный знает и помнит все. Он только не знал, по какому праву и на каких условиях де Гиш согласился оказывать покровительство Лавальер. Но если хорошенько постараться, то всегда можно кое-что выведать; поэтому Сент-Эньян надеялся получить необходимые ему сведения, расспросив де Гиша со всей деликатностью и в то же время настойчивостью, на какие он был способен.
   План де Сент-Эньяна был такой.
   Если сведения окажутся благоприятными, то уверить короля, что именно он нашел жемчужину, и добиваться привилегии вставить эту жемчужину в королевскую корону. Если же сведения окажутся неблагоприятными, что было вполне возможно, то выведать, в какой степени король увлечен Лавальер, и затем передать королю добытые сведения в такой форме, чтобы за этим последовало изгнание девчонки, а потом приписать себе заслугу этого изгнания в глазах всех женщин, стремившихся покорить королевское сердце, начиная с принцессы и кончая королевой.
   В случае же, если король проявит упорство в своих желаниях, – скрыть от него дурные сведения; дать знать Лавальер, что эти дурные сведения все без исключения глубоко погребены в памяти человека, узнавшего их; блеснуть, таким образом, своим великодушием в глазах несчастной девушки, пробудить в ней чувства признательности и страха и при помощи этих чувств вечно держать ее в зависимости, сделать ее своей соумышленницей при дворе, которая, преуспевая сама, была бы заинтересована и в его преуспеянии.
   Если же допустить, что в один прекрасный день тайна ее прошлого все-таки обнаружится, – принять заранее все предосторожности, чтобы сделать в присутствии короля вид, будто ему ничего не было известно. Даже в этот день он останется в глазах Лавальер все тем же великодушным человеком.
   С этими-то мыслями, созревшими в голове де Сент-Эньяна в какие-нибудь полчаса, лучший сын века, как сказал бы Лафонтен, принялся за дело, твердо решив заставить заговорить де Гиша, иными словами – посеять в нем сомнение относительно его счастья, о причинах которого де Сент-Эньян, впрочем, ничего не знал.
   Был час ночи, когда де Сент-Эньян заметил неподвижно стоящего де Гиша, прислонившегося к стволу дерева и впившегося глазами в освещенное окно.
   Час ночи, самый сладкий час, который художники венчают миртами и распускающимися цветами, час, когда слипаются глаза, а сердце трепещет, голова отягчена, когда мы бросаем взгляд сожаления на прошедший день и обращаемся с восторженными приветствиями к новому дню. Для де Гиша этот час был зарей несказанного счастья; он озолотил бы нищего, ставшего на его пути, лишь бы только этот нищий не нарушал его грез.
   Как раз в этот час де Сент-Эньян, приняв дурное решение, – эгоизм всегда плохой советчик, – хлопнул его по плечу.
   – Вас-то я и искал, любезнейший, – вскричал он.
   – Меня? – вздрогнул де Гиш, губы которого только что шептали дорогое имя.
   – Да, вас. И застаю вас беседующим с луной и звездами. Уж не одержимы ли вы недугом поэзии, дорогой граф, и не сочиняете ли стихи?
   Молодой человек принужден был улыбнуться, между тем как в глубине сердца посылал тысячу проклятий де Сент-Эньяну.
   – Может быть, – отвечал он. – Но по какой же счастливой случайности?..
   – Вижу, что вы плохо расслышали меня.
   – Как так?
   – Ведь я сказал, что ищу вас.
   – Меня?
   – Да, ищу и поймал.
   – На чем же?
   – На прославлении Филис.
   – Вы правы, не буду спорить с вами, – рассмеялся де Гиш. – Да, дорогой граф, я воспеваю Филис.
   – Это вам и подобает.
   – Мне?
   – Конечно, вам. Вам, неустрашимому покровителю всех красивых и умных женщин.
   – Что за вздор вы городите?
   – Говорю истинную правду. Мне все известно. Знаете ли, я влюблен.
   – Вы?
   – Да.
   – Тем лучше, дорогой граф. Пойдемте, вы мне расскажете.
   Де Гиш, испугавшись, чтобы Сент-Эньян не заметил этого освещенного окна, взял графа под руку и попробовал увести его.
   – Нет, нет, – сказал тот, упираясь, – не тащите меня в этот темный парк, там слишком сыро.
   – В таком случае ведите меня куда вам вздумается и спрашивайте о чем желаете, – покорился де Гиш.
   – Вы крайне любезны.
   Затем, помолчав немного, де Сент-Эньян продолжал:
   – Дорогой граф, мне очень хотелось бы услышать ваше мнение об одной особе, которой вы оказывали покровительство.
   – И которую вы любите?
   – Я не говорю ни да, ни нет, дорогой мой… Вы понимаете, что нельзя рисковать своим сердцем очертя голову и что сначала нужно принять меры предосторожности.
   – Вы правы, – вздохнул де Гиш, – сердце – весьма хрупкая вещь.
   – Мое в особенности. Оно такое нежное, уверяю вас.
   – О, это всем известно, граф. А дальше?
   – А дальше вот что. Дело идет попросту о мадемуазель де Тонне-Шарант.
   – Вот как! Дорогой де Сент-Эньян, мне кажется, что вы сошли с ума.
   – Почему же?
   – Я никогда не покровительствовал мадемуазель де Тонне-Шарант.
   – Неужели?
   – Никогда.
   – А разве не вы представили мадемуазель де Тонне-Шарант принцессе?
   – Но вам ведь лучше, чем кому-либо, должно быть известно, дорогой граф, что мадемуазель де Тонне-Шарант из такого дома, что не нуждается ни в какой протекции, а, напротив, сама принцесса желала иметь ее своей фрейлиной.
   – Вы смеетесь надо мной.
   – Нет, честное слово, не понимаю, что вы хотите сказать.
   – Значит, вы не причастны к тому, что она допущена ко двору?
   – Нет.
   – Вы с ней незнакомы?
   – Впервые я увидел ее в тот день, когда она представлялась принцессе. А поскольку я совсем не покровительствовал ей, совсем незнаком с ней, то и не могу дать вам, дорогой граф, сведений, которые вы хотели бы получить.
   При этом де Гиш сделал движение, как бы намереваясь ускользнуть от своего собеседника.
   – Стойте, стойте, – воскликнул де Сент-Эньян, – я вас задержу еще минутку.
   – Простите, но мне кажется, что час поздний, пора домой.
   – Однако вы не спешили домой, когда я вас встретил, или, точнее, нашел?
   – Я к вашим услугам, дорогой граф, если вы собираетесь что-нибудь сказать мне.
   – И отлично, клянусь создателем! Получасом раньше, получасом позже – от этого ваши кружева не изомнутся ни больше, ни меньше. Поклянитесь мне, что причиной вашего молчания не являются какие-нибудь дурные сведения об этой девушке.
   – Что вы, насколько мне известно, она чиста, как хрусталь.
   – Вы обрадовали меня! Однако я не хочу производить впечатления человека, плохо осведомленного в этих делах. Всем известно, что вы поставляли фрейлин ко двору принцессы. По поводу этого сложили даже песенку про вас.
   – Дорогой мой, ведь вы же отлично знаете, что при дворе это делают по всякому поводу.
   – Вы знаете эту песню?
   – Нет, спойте, тогда я буду знать.
   – Охотно; правда, я забыл, как она начинается, но помню, как она кончается.
   – Ладно, и это уже кое-что.

Всех фрейлин, слышь,
Поставщик Гиш.

   – И смысла мало, и рифма скверная.
   – Чего же вы хотите, дорогой мой? Эту песню сочинил не Расин, не Мольер, а Лафельяд; а ведь вельможа не может владеть рифмой, как заправский стихотворец.
   – Как досадно, что вы помните только конец.
   – Погодите, погодите, вот начало второго куплета.
   – Слушаю.

Дал место кавалер
Монтале и…

   – Тьфу! «И Лавальер», – воскликнул нетерпеливо де Гиш, совершенно не понимая, куда гнет де Сент-Эньян.
   – Да, да, это самое, Лавальер! Вы правильно подобрали рифму, дорогой мой.
   – Ужасно трудно было догадаться!
   – Монтале и Лавальер, вот именно. Этим самым двум девчонкам вы и протежировали.
   И Сент-Эньян расхохотался.
   – А почему же в песне совсем ничего не сказано о мадемуазель де Тонне-Шарант? – спросил де Гиш.
   – Не знаю.
   – Итак, вы удовлетворены?
   – Разумеется; но там все-таки упоминается Монтале, – сказал Сент-Эньян, продолжая смеяться.
   – О, вы ее найдете повсюду! Очень быстрая девица.
   – Вы ее знаете?
   – Скорее понаслышке. За нее хлопотал некий Маликорн, которому, в свою очередь, протежировал Маникан; Маникан просил меня устроить Монтале фрейлиной при дворе принцессы, а Маликорна офицером в свите принца. Я попросил за них; ведь вы знаете, что я питаю некоторую слабость к этому чудаку Маникану.
   – Что же, ваши труды увенчались успехом?
   – Что касается Оры де Монтале – да; по отношению к Маликорну – и да и нет, его только терпят. Это все, что вы хотели знать?
   – Остается рифма.
   – Какая рифма?
   – Подысканная вами.
   – Лавальер?
   – Да.
   И Сент-Эньян снова залился смехом, который так раздражал де Гиша.
   – Да, это точно, я ввел ее к принцессе, – проговорил де Гиш.
   – Ха-ха-ха!
   – Но, дорогой граф, – сказал очень сухо и холодно де Гиш, – вы сделаете мне большое одолжение, если не будете отпускать шуточек относительно этого имени. Мадемуазель Ла Бом Леблан де Лавальер особа совершенно безупречная.
   – Совершенно безупречная?
   – Да.
   – А разве до вас не дошли последние слухи? – спросил де Сент-Эньян.
   – Нет, и вы очень меня обяжете, дорогой граф, если сохраните эти слухи для себя и для тех, кто распускает их.
   – Почему вас так волнует это?
   – Потому что де Лавальер любит один из моих близких друзей.
   Сент-Эньян вздрогнул.
   – Вот как! – воскликнул он.
   – Да, граф! – продолжал де Гиш. – Вы самый воспитанный из всех французов и должны понять поэтому, что я не позволю ставить своего друга в смешное положение.
   – Понимаю как нельзя лучше!
   И Сент-Эньян прикусил губы от досады и обманутого любопытства.
   Де Гиш вежливо поклонился ему.
   – Вы прогоняете меня, – сказал Сент-Эньян, которому до смерти хотелось узнать имя друга.
   – Нисколько, дражайший… Я собираюсь кончить свои стихи к Филис.
   – Что же это за стихи?
   – Четверостишие. Понимаете ли, четверостишие – тонкая вещь.
   – Еще бы!
   – А так как из четырех стихов мне осталось сочинить еще три с половиной, то я хочу сосредоточиться.
   – Ну, понятно. До свидания, граф!
   – До свидания!
   – Кстати…
   – Что?
   – У вас легкая рука?
   – Очень.
   – Следовательно, вы успеете окончить ваши три с половиной стиха к завтрашнему утру?
   – Надеюсь.
   – В таком случае до завтра.
   – До завтра, прощайте.
   Сент-Эньяну волей-неволей пришлось раскланяться; он исчез за деревьями.
   Во время разговора де Гиш и Сент-Эньян отошли довольно далеко от замка.
   У всякого математика, всякого поэта и всякого мечтателя свои развлечения. Сент-Эньян, расставшись с де Гишем, очутился на краю парка, где начинались уже разные службы и где за большими купами акаций и каштанов, оплетенных диким виноградом, возвышалась стена, отделявшая парк от двора со службами.
   Оставшись один, Сент-Эньян пошел по направлению к этим постройкам; де Гиш повернул в противоположную сторону. Один возвращался, следовательно, к цветникам, другой же шел к ограде.
   Сент-Эньян шагал по мягкому песку под непроницаемым сводом рябин, сирени и боярышника, никем не видимый и не слышимый. Он обдумывал выход из трудного положения, очень разочарованный тем, что ему не удалось ничего выведать о Лавальер, несмотря на все ухищрения, пущенные им в ход.
   Вдруг до его уха донеслись звуки человеческих голосов. Это был шепот, женские жалобы, прерываемые вопросами, тихий смех, вздохи, заглушенные возгласы удивления; отчетливее всего можно было различить голос женщины.
   Сент-Эньян остановился и с удивлением обнаружил, что голоса раздаются откуда-то сверху.
   Подняв голову, он заметил женщину, забравшуюся по лестнице на верхушку каменной ограды; она разговаривала, оживленно жестикулируя, с сидевшим на дереве мужчиной; видна была только его голова. Женщина была по одну сторону стены, мужчина – по другую.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация