А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2" (страница 23)

   XXVIII. Распорядительный приказчик

   Спеша остаться один, чтобы получше разобраться в своих чувствах, король удалился в свои комнаты, и к нему вскоре после разговора с принцессой явился г-н де Сент-Эньян.
   Мы уже привели этот разговор.
   Фаворит, гордый тем, что им дорожили обе стороны, и сознавая, что два часа тому назад он стал хранителем тайны короля, уже начинал, несмотря на всю свою почтительность, относиться свысока к придворным делам, и с высоты, куда он вознесся или, вернее, куда вознес его случай, он видел кругом только любовь да гирлянды.
   Любовь короля к принцессе, принцессы к королю, де Гиша к принцессе, де Лавальер к королю, Маликорна к Монтале, мадемуазель де Тонне-Шарант к нему, Сент-Эньяну, – разве от такого обилия не могла закружиться голова придворного? А Сент-Эньян был образцом придворных, бывших, настоящих и будущих.
   К тому же Сент-Эньян зарекомендовал себя как прекрасный рассказчик и тонкий ценитель, так что король слушал его с большим интересом, особенно когда он рассказывал, с каким жгучим любопытством принцесса выпытывала у него все, что касалось мадемуазель де Лавальер.
   Хотя король охладел уже к принцессе Генриетте, все же страстность, с какой она пыталась выведать о нем все, приятно льстила его самолюбию. Ему это доставляло удовлетворение, но и только; сердце его ни на мгновение не было встревожено тем, что могла подумать принцесса обо всем этом приключении.
   Когда Сент-Эньян кончил, король спросил:
   – Теперь, Сент-Эньян, ты знаешь, что такое мадемуазель де Лавальер, не правда ли?
   – Я знаю не только то, что она представляет собой теперь, но и чем она будет в скором будущем.
   – Что ты хочешь сказать?
   – Я хочу сказать, что она представляет собой сейчас то, чем желала бы быть всякая женщина, то есть предмет любви вашего величества; я хочу сказать, что она будет всем, что ваше величество пожелает сделать из нее.
   – Я спрашиваю совсем не о том… Мне не нужно знать, что такое она сегодня и чем будет завтра; как ты уже заметил, это зависит от меня, но я хотел бы знать, чем она была вчера. Передай мне все, что известно о ней.
   – Говорят, что она скромна.
   – О, – улыбнулся король, – вероятно, это пустые слухи!
   – Довольно редкие при дворе, государь, так что им можно, пожалуй, верить.
   – Может быть, вы и правы, мой дорогой… А ее происхождение?
   – Самое знатное: дочь маркиза де Лавальер, падчерица господина де Сен-Реми.
   – Ах да, мажордома моей тетки… Помню, помню: я видел ее мельком в Блуа. Она была представлена королеве. Теперь я упрекаю себя за то, что не уделил ей тогда столько внимания, как она заслуживает.
   – Я уверен, государь, что вы всегда успеете наверстать упущенное.
   – Итак, вы говорите, что, по слухам, у мадемуазель де Лавальер нет любовника?
   – Во всяком случае, не думаю, чтобы вашему величеству было страшно соперничество.
   – Постой, – вскричал вдруг король, как будто сообразив что-то.
   – Что вам угодно, государь?
   – Я вспомнил.
   – Да?
   – Если у нее нет любовника, то есть жених.
   – Жених?
   – Как, ты не знаешь этого, граф?
   – Нет.
   – Ведь ты же в курсе всех новостей!
   – Простите, ваше величество. А король знает этого жениха?
   – Еще бы! Его отец приходил ко мне с просьбой подписать брачный договор: это…
   Король, несомненно, собирался назвать виконта де Бра-желона, но вдруг оборвал фразу, нахмурив брови.
   – Это?.. – переспросил Сент-Эньян.
   – Не помню, – ответил Людовик XIV, пытаясь подавить охватившее его волнение.
   – Разрешите, ваше величество, помочь вам вспомнить, – предложил граф де Сент-Эньян.
   – Нет, по правде сказать, я сам не знаю, о ком я собирался говорить; смутно припоминаю только, что одна из фрейлин собиралась выйти замуж… но за кого, не могу припомнить.
   – Может быть, мадемуазель де Тонне-Шарант? – спросил Сент-Эньян.
   – Может быть, – ответил король.
   – Тогда фамилия жениха де Монтеспан; но мадемуазель де Тонне-Шарант, мне кажется, никогда не держалась с ним так, чтобы он боялся сделать ей предложение.
   – Словом, – сказал король, – мне ничего или почти ничего не известно о мадемуазель де Лавальер, и я поручаю тебе, Сент-Эньян, собрать сведения о ней.
   – Слушаю, государь. А когда я буду иметь честь увидеть ваше величество, чтобы сообщить эти сведения?
   – Как только ты добудешь их.
   – Я добуду их моментально, если только они долетят ко мне с той скоростью, с какой я стремлюсь снова явиться к королю.
   – Хорошо сказано! Кстати, не выражала ли принцесса какого-либо недовольства этой бедной девушкой?
   – Нет, я не замечал, государь.
   – Принцесса никогда не сердилась?
   – Не знаю; она всегда смеялась.
   – Прекрасно, но я слышу шум в передней; должно быть, мне идут докладывать о каком-нибудь курьере.
   – Это правда, государь.
   – Пойди разузнай, Сент-Эньян.
   Граф подбежал к двери и обменялся несколькими словами со стоявшим у входа камердинером.
   – Государь, – сообщил он, вернувшись, – это господин Фуке, который только что прибыл по приказанию короля, как он говорит. Он явился, но так как время уже позднее, то он не просит немедленной аудиенции; с него довольно, чтобы король знал о его приезде.
   – Господин Фуке! Я написал ему в три часа, приглашая явиться в Фонтенбло на другой день утром, а он является в два часа ночи; вот так усердие! – воскликнул король, очень довольный такой исполнительностью. – Господину Фуке будет дана аудиенция. Я вызвал его, и я должен принять. Пускай его введут. А ты, граф, – на разведку, до завтра!
   Король приложил палец к губам, и обрадованный Сент-Эньян выпорхнул из комнаты, распорядившись, чтобы камердинер ввел г-на Фуке.
   Фуке вошел в королевский покой. Людовик XIV поднялся ему навстречу.
   – Добрый вечер, господин Фуке, – начал король с любезной улыбкой. – Благодарю вас за аккуратность; мой посол, должно быть, прибыл к вам поздно.
   – В десять часов вечера, государь.
   – Вы много работали эти дни, господин Фуке, так как меня уверяли, что в течение трех или четырех дней вы никуда не выходили из своего кабинета в Сен-Манде.
   – Я действительно работал в течение трех дней, государь, – отвечал с поклоном Фуке.
   – Известно ли вам, господин Фуке, что мне нужно о многом переговорить с вами? – продолжал король самым любезным тоном.
   – Ваше величество очень милостивы ко мне; разрешите мне напомнить про обещанную аудиенцию.
   – Должно быть, кто-нибудь из духовенства собирается поблагодарить меня, не правда ли?
   – Вы угадали, государь. Час, может быть, малоподходящий, но время человека, которого я привез, драгоценно, и так как Фонтенбло лежит на пути в его епархию…
   – Кто же это?
   – Новый ваннский епископ, которого ваше величество изволили назначить три месяца тому назад по моей рекомендации.
   – Возможно, – сказал король, который подписал приказ, не читая, – и он здесь?
   – Да, государь. Ванн – важная епархия: овцы этого пастыря очень нуждаются в его божественном слове; это дикари, которых следует воспитывать, поучая их, и господин д’Эрбле не имеет соперников в этом отношении.
   – Господин д’Эрбле! – проговорил король, которому показалось, что он когда-то слышал это имя.
   – Вашему величеству неизвестно это скромное имя одного из вернейших и преданнейших его слуг? – с живостью спросил Фуке.
   – Нет, что-то не помню… и он собирается уезжать?
   – Да, он получил сегодня письма, которые, по-видимому, требуют его немедленного приезда; и вот, отправляясь в такую глушь, как Бретань, он желал бы засвидетельствовать почтение вашему величеству.
   – И он ждет?
   – Он здесь, государь.
   – Пусть войдет.
   Фуке подал знак камердинеру, стоявшему за портьерой.
   Дверь открылась, вошел Арамис.
   Выслушивая его приветствие, король внимательно всматривался в это лицо, которое, раз увидев, никто не мог позабыть.
   – Ванн! – произнес он. – Вы епископ ваннский?
   – Да, государь.
   – Ванн в Бретани?
   Арамис поклонился.
   – У моря?
   Арамис поклонился еще раз.
   – В нескольких лье от Бель-Иля?
   – Да, государь, – подтвердил Арамис, – кажется, в шести лье.
   – Шесть лье – это пустяки, – сказал Людовик XIV.
   – Но для нас, бедных бретонцев, государь, – отвечал Арамис, – шесть лье, напротив, большое расстояние, если идти сушей, а шесть лье морем – это целая бесконечность. Итак, я имею честь доложить королю, что от реки до Бель-Иля насчитывается шесть лье морем.
   – Я слышал, что у господина Фуке есть там красивый домик? – спросил король.
   – Да, говорят, – отвечал Арамис, спокойно глядя на Фуке.
   – Как говорят? – удивился король.
   – Да, государь.
   – Признаюсь, господин Фуке, меня очень удивляет одно обстоятельство.
   – Какое?
   – А вот! Во главе ваших приходов стоит господин д’Эрбле, и вы не показали ему Бель-Иля?
   – Ах, государь, – промолвил епископ, не давая Фуке времени ответить, – мы, бедные, бретонские прелаты, все больше сидим дома.
   – Ваше преосвященство, – пообещал король, – я накажу господина Фуке за его невнимание.
   – Каким образом, государь?
   – Я переведу вас в другое место.
   Фуке закусил губы, Арамис улыбнулся.
   – Сколько приносит Ванн? – продолжал король.
   – Шесть тысяч ливров, государь, – ответил Арамис.
   – Боже мой, неужели так мало? Значит, у вас есть собственные средства, епископ?
   – У меня ничего нет, государь; вот только господин Фуке выдает мне в год тысячу двести ливров.
   – В таком случае, господин д’Эрбле, я вам обещаю нечто получше.
   Арамис поклонился.
   С своей стороны король поклонился ему чуть ли не почтительно, что, впрочем, он имел обыкновение делать, разговаривая с женщинами и духовенством.
   Арамис понял, что его аудиенция окончена; на прощание он произнес какую-то простую фразу, вполне уместную в устах деревенского пастыря, и скрылся.
   – Какое замечательное у него лицо, – сказал король, проводив его взглядом до самой двери и смотря ему вслед даже после его ухода.
   – Государь, – отвечал Фуке, – если бы этот епископ получил лучшее образование, то ни один прелат в целом государстве не был бы более достоин высоких почестей.
   – Разве он не ученый?
   – Он сменил шпагу на рясу и сделал это довольно поздно. Но это не важно, и если его величество разрешит мне снова завести речь об епископе ваннском…
   – Сделайте одолжение. Но прежде чем говорить о нем, поговорим о вас, господин Фуке.
   – Обо мне, государь?
   – Да, я должен сказать вам тысячу комплиментов.
   – Я не в силах выразить вашему величеству, как я счастлив.
   – Да, господин Фуке, у меня было предубеждение против вас.
   – Я чувствовал себя тогда очень несчастным, государь.
   – Но оно прошло. Разве вы не заметили?
   – Как не заметить, государь; но я покорно ожидал дня, когда откроется правда. Видимо, такой день настал.
   – Значит, вы знали, что были в немилости у меня?
   – Увы, государь.
   – И знаете почему?
   – Конечно, король считал меня расточителем.
   – О нет!
   – Или, вернее, посредственным администратором. Словом, ваше величество считали: если у подданных нет денег, то и у короля их не будет.
   – Да, я считал; но я убедился, что это была ошибка.
   Фуке поклонился.
   – И никаких возмущений, никаких жалоб?
   – Ни того, ни другого, а деньги есть, – сказал Фуке.
   – Да, в последний месяц вы меня прямо засыпали деньгами.
   – У меня есть еще не только на необходимое, но и на все капризы его величества.
   – Слава богу! Нет, господин Фуке, – сделался серьезным король, – я не подвергну вас испытанию. С сегодняшнего дня в течение двух месяцев я не попрошу у вас ни гроша.
   – Я этим воспользуюсь и накоплю для короля пять или шесть миллионов, которые послужат ему фондом в случае войны.
   – Пять или шесть миллионов?
   – Только для его дома, разумеется.
   – Вы думаете, следовательно, о войне, господин Фуке?
   – Я думаю, что бог дал орлу клюв и когти для того, чтобы он пускал их в дело в доказательство своей царственной природы.
   Король покраснел от удовольствия.
   – Мы очень много истратили в последние дни, господин Фуке; вы не будете ворчать на меня?
   – Государь, у вашего величества впереди еще двадцать лет молодости и целый миллиард, который вы можете истратить в эти двадцать лет.
   – Целый миллиард! Это много, господин Фуке, – улыбнулся король.
   – Я накоплю, государь… Впрочем, ваше величество имеет в лице господина Кольбера и меня двух драгоценных людей. Один будет помогать вам тратить эти деньги – это я, если только мои услуги будут приняты его величеством; другой будет экономить – это господин Кольбер.
   – Господин Кольбер? – с удивлением спросил король.
   – Разумеется, государь; господин Кольбер прекрасно умеет считать.
   Услышав такую похвалу врагу из уст врага, король почувствовал полное доверие к Фуке. Все это потому, что ни тоном голоса, ни взглядом Фуке не выдал себя; это не была похвала, произнесенная для того, чтобы потом выругать.
   Король понял и, отдавая должное такому уму и великодушию, сказал:
   – Вы хвалите господина Кольбера?
   – Да, государь, потому что это не только достойный, но и очень преданный интересам вашего величества человек.
   – Вы так думаете потому, что он часто противоречил вашим намерениям? – спросил с улыбкой король.
   – Именно, государь.
   – Объясните мне это, пожалуйста.
   – Да очень просто. Я человек, нужный для того, чтобы раздобыть деньги, а он для того, чтобы не дать им уплыть.
   – Полно, господин суперинтендант; вы, может быть, скажете мне что-нибудь, что внесет поправку в этот лестный отзыв.
   – В отношении административных способностей, государь?
   – Да.
   – Ни одного слова, ваше величество.
   – Неужели?
   – Клянусь честью, я не знаю во Франции лучшего приказчика, чем господин Кольбер.
   В 1661 году слово приказчик не содержало в себе признака подначальности, который придают ему в настоящее время; но в устах Фуке, которого король только что назвал господином суперинтендантом, оно приобретало оттенок чего-то унизительного, так что сразу открыло целую пропасть между Фуке и Кольбером.
   – Однако, – сказал Людовик XIV, – как Кольбер ни скуп, а ведь это он распоряжался моими праздниками в Фонтенбло, и я уверяю вас, господин Фуке, что он нисколько не мешал уплывать моим деньгам.
   Фуке поклонился и ничего не ответил.
   – Разве вы этого не находите? – спросил король.
   – Я нахожу, государь, – отвечал Фуке, – что господин Кольбер проявил огромную распорядительность и в этом отношении вполне заслуживает похвалы вашего величества.
   Слово распорядительность являлось прекрасным дополнением к слову приказчик. Никто не мог сравниться с королем в отношении чуткости к малейшим оттенкам речи и умения улавливать самые замаскированные намерения. Поэтому Людовик XIV понял, что, с точки зрения Фуке, приказчик был слишком честен, то есть что роскошные праздники в Фонтенбло могли бы быть еще роскошнее.
   И король сделал отсюда вывод, что присутствовавшие могли, пожалуй, найти недостатки в его увеселениях; он испытал досаду провинциала, который приезжает в Париж, разрядившись в самые лучшие платья: люди элегантные или чересчур пристально смотрят на него, или совсем не обращают внимания. Это столь трезвая, но в то же время тщательно обдуманная часть разговора Фуке внушила королю еще большее уважение к уму и дипломатическим способностям министра.
   Фуке удалился, и король лег в постель, немного недовольный и раздраженный только что полученным замаскированным уроком; целых полчаса он ворочался, вспоминая вышивки, драпировки, меню угощений, архитектуру триумфальных арок, подробности иллюминации и фейерверков, устроенные по распоряжению приказчика – Кольбера. Мысленно перебрав все, что произошло в течение этой недели, король нашел несколько пятен на картине своих празднеств.
   Фуке со своей изысканной вежливостью, тактичностью и щедростью только что сильно уронил Кольбера в глазах короля. Этому последнему никогда не удавалось так повредить Фуке, как ни пускал он в ход всю свою пронырливость, злобность и упорную ненависть.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация