А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2" (страница 18)

   XXII. О чем говорили под королевским дубом

   Шутки молодых девушек невольно замерли среди лесной тишины. Даже самая веселая, Монтале, заговорила серьезно.
   – Как приятно, – вздохнула она, – откровенно поговорить обо всем, главное – о нас самих.
   – Да, – отвечала мадемуазель де Тонне-Шарант, – при дворе под бархатом и брильянтами всегда таится ложь.
   – А я, – вздохнула Луиза, – никогда не лгу; если я не могу сказать правды, я молчу.
   – Этак вы недолго будете в милости, дорогая моя, – бросила Монтале. – Здесь не Блуа. Там мы поверяли старой принцессе все наши горести и желания. Она иногда вспоминала, что и сама когда-то была молода. Она рассказывала нам про свою любовь к мужу, а мы рассказывали ей про слухи о ее любовных похождениях. Бедная женщина! Она вместе с нами смеялась над этим; где-то она теперь?
   – Ах, Монтале, – вскричала Луиза, – ты опять вздыхаешь; лес настраивает тебя на серьезный лад.
   – Милые подруги, – заметила Атенаис, – вам нечего жалеть о жизни в Блуа; ведь и здесь нам неплохо. При дворе мужчины и женщины свободно говорят о таких вещах, о которых строго-настрого запрещают говорить матери, опекуны, а особенно духовники. А ведь это все-таки приятно, не правда ли?
   – Ах, Атенаис! – проговорила Луиза и покраснела.
   – Атенаис сегодня откровенна. Воспользуемся этим, – засмеялась Монтале.
   – Да, пользуйтесь; сегодня вечером у меня можно выпытать сокровеннейшие тайны.
   – Ах, если бы господин де Монтеспан был с нами! – проговорила Монтале.
   – Вы думаете, я люблю господина де Монтеспана? – спросила молодая девушка.
   – Он такой красавец.
   – Да, и это большое достоинство в моих глазах.
   – Вот видите.
   – Даже больше скажу: из всех здешних мужчин он самый красивый, самый…
   – Что там такое? – перебила Луиза, быстро вскочив со скамейки.
   – Вероятно, лань пробирается в чаще.
   – Я боюсь только людей, – сказала Атенаис.
   – Когда они не похожи на господина де Монтеспана?
   – Полно дразнить меня… Господин де Монтеспан действительно ухаживает за мной, но это еще ничего не значит. Ведь и господин де Гиш ухаживает за принцессой!
   – Ах, бедняга! – промолвила Луиза.
   – Почему бедняга?.. Я полагаю, что принцесса достаточно красива и занимает довольно высокое положение.
   Лавальер грустно покачала головой.
   – Когда любишь, – сказала она, – то любишь не за красоту и высокое положение, главное – это человек, его душа.
   Монтале громко рассмеялась.
   – Душа, взгляды – какие нежности! – фыркнула она.
   – Я говорю только о себе, – отвечала Лавальер.
   – Благородные чувства! – холодно, с оттенком покровительства заметила Атенаис.
   – Вам незнакомы эти чувства, мадемуазель? – спросила Луиза.
   – Очень знакомы; но я продолжаю. Как можно жалеть человека, который ухаживает за принцессой? Сам виноват.
   – Нет, нет, – перебила Лавальер, – принцесса играет чувством, как маленькие дети огнем, не понимая, что одна искра может сжечь целый дворец. Блестит, и ей этого довольно. Она хочет, чтобы вся жизнь ее была непрерывною радостью и любовью. Господин де Гиш любит ее, а она его любить не будет.
   Атенаис презрительно расхохоталась.
   – Какая там любовь? – пожала она плечами. – Кому нужны эти благородные чувства? Хорошо воспитанная женщина с великодушным сердцем, вращаясь среди мужчин, должна внушать любовь, даже обожание, а про себя думать так: «Мне кажется, что если бы я была не я, то этого человека ненавидела бы менее, чем всех остальных».
   – Так вот что ожидает господина де Монтеспана! – вскричала Лавальер, всплеснув руками.
   – Его, как и всякого другого. Ведь я все-таки его предпочитаю, и будет с него! Дорогая моя, мы, женщины, царствуем здесь, пока мы молоды – между пятнадцатью и тридцатью пятью годами. А потом живите себе сердцем, все равно у вас, кроме сердца, ничего не останется.
   – Как это страшно! – прошептала Лавальер.
   – Браво! – воскликнула Монтале. – Молодец, Атенаис, вы далеко пойдете!
   – Вы не одобряете меня?
   – Одобряю всей душой! – отозвалась насмешница.
   – Вы шутите, не правда ли, Монтале? – спросила Луиза.
   – Нет, нет, я вполне согласна с тем, что сказала Атенаис, только…
   – Только что?
   – Только не умею так действовать. Я строю планы, которым позавидовали бы нидерландский наместник и сам испанский король, а когда наступает время действовать, ничего не выходит.
   – Вы трусите? – презрительно заметила Атенаис.
   – Позорно.
   – Мне жаль вас, – сказала Атенаис. – Но по крайней мере умеете вы выбирать?
   – Право, не знаю. Нет!.. Судьба смеется надо мной; мечтаю об императорах, а встречаю…
   – Ора, Ора, перестань! – вскричала Луиза. – Ради красного словца ты готова пожертвовать людьми, которые тебя преданно любят.
   – Ну, до этого мне нет дела: кто меня любит, должен быть счастлив, если я не гоню его прочь. Беда, если у меня явится слабость, беда и для него, если я буду вымещать на нем эту слабость. А ведь буду! Честное слово, буду!
   – Ора!
   – Так и надо, – сказала Атенаис, – может быть, таким путем вы и добьетесь, чего хотите. Мужчины во многом настоящие глупцы, они одинаково называют кокетством и гордость и непостоянство женщин. Я, например, горда, вернее – неприступна, я резко отталкиваю претендентов, но я при этом вовсе не хочу удержать их около себя. А мужчины уверяют, что я кокетка, их самолюбие нашептывает им, будто я мечтаю об их ухаживании. Другие женщины, вроде вас, Монтале, поддаются на нежные речи; они погибли бы, если бы на выручку не являлся благодетельный инстинкт, заставляющий их неожиданно менять тактику и наказывать того, кому они чуть было не уступили.
   – Вот это и называется ученой диссертацией! – заметила Монтале тоном лакомки, смакующей изысканное кушанье.
   – Ужасно! – прошептала Луиза.
   – И вот благодаря такому кокетству – а это и есть настоящее кокетство, – продолжала фрейлина, – благодаря ему любовник, который только что гордился своими успехами, вдруг сразу теряет всю свою спесь. Он уже выступал победителем, а тут приходится идти на попятную. В результате вместо ревнивого, неудобного, скучного мужа мы имеем покорного, страстного и пылкого любовника, так как перед ним каждый раз новая любовница. Вся суть кокетства в этом. Благодаря ему делаешься царицей среди женщин, раз бог не дал драгоценного качества – умения управлять собственным сердцем и разумом.
   – Какая же вы ловкая! – воскликнула Монтале. – И как хорошо вы поняли роль женщины!
   – Я хочу обеспечить себе счастливую жизнь, – скромно заметила Атенаис. – Как все слабые любящие сердца, я защищаюсь против гнета сильных.
   – А Луиза молчит.
   – Просто я не могу понять вас, – отозвалась Луиза. – Вы говорите так, точно живете не на земле, а на какой-то другой планете.
   – Ну уж, нечего сказать, хороша ваша земля. Земля, где мужчина курит фамиам перед женщиной, пока у нее не закружится голова и она не упадет; тогда он наносит ей оскорбление.
   – Да зачем же падать? – проговорила Луиза.
   – Ах, это совсем новая теория, дорогая моя; какое же вы знаете средство, чтобы устоять, если будете увлечены?
   – О, если б только вы знали, что такое сердце, – воскликнула молодая девушка, подняв свои красивые влажные глаза к темному небу, – я бы вам все объяснила и убедила бы вас: любящее сердце сильнее всего вашего кокетства и всей вашей гордости. Кокетка может вызвать волнение, даже страсть, но никогда не внушит истинной любви. Любовь, как я ее понимаю, – это совершенное, полное, непрерывное самопожертвование, и притом обоюдное. Если я полюблю когда-нибудь, я буду умолять своего возлюбленного не посягать на мою чистоту и свободу; я скажу ему – и он поймет это, – что душа моя разрывается, отказываясь от наслаждений; а он, обожая меня и тронутый моей скорбной жертвой, с своей стороны также пожертвует собою; он будет уважать меня, не будет добиваться моего падения, чтобы после нанести мне оскорбление, по вашей кощунственной теории. Так я понимаю любовь. Неужели вы скажете, что мой возлюбленный будет презирать меня? Ни за что не поверю, разве только по своей натуре он подлец, но сердце мне порукой, что я не остановлю свой выбор на подлеце. Мой взгляд послужит ему наградой за все его жертвы и пробудит в нем такие доблести, которых он за собой не знал.
   – Луиза! – перебила Монтале. – Все это только слова, на деле вы поступаете совсем иначе.
   – Что вы хотите сказать?
   – Рауль де Бражелон обожает вас, чуть не на коленях умоляет вас о любви. Несчастный виконт – жертва вашей добродетели. Из-за моего легкомыслия или из-за гордости Атенаис он бы никогда так не страдал.
   – Просто это особый вид кокетства, – усмехнулась Атенаис, – мадемуазель пускает его в ход, не подозревая об этом.
   – Боже мой! – вскричала Луиза.
   – Да. Знаем мы это простодушие: повышенная чувствительность, постоянная экзальтация, страстные порывы, ни к чему не приводящие… О, такой прием – верх искусства и тоже очень эффективный! Немного поразмыслив, я готова, пожалуй, предпочесть его моей гордости; во всяком случае, он гораздо тоньше кокетства Монтале.
   И обе фрейлины залились смехом. Лавальер молча покачала головой и сказала:
   – Если бы я услышала в присутствии мужчины четверть того, что вы тут наговорили, или даже была убеждена, что вы это думаете, я бы умерла на месте от стыда и обиды.
   – Так умирайте, нежная малютка, – отвечала мадемуазель де Тонне-Шарант, – хотя здесь и нет мужчин, зато есть две женщины, ваши подруги, которые прямо объявляют вам, что вы – простодушная кокетка, то есть опаснейшая из всех.
   – Ну что вы говорите! – воскликнула Луиза, покраснев и чуть не плача.
   В ответ снова раздался взрыв хохота.
   – Постойте, я спрошу об этом у Бражелона, у этого бедного мальчика, который знает тебя лет двенадцать, любит тебя и, однако, если верить тебе, ни разу не поцеловал даже кончика твоих пальцев.
   – Ну-ка, что вы скажете о такой жестокости, женщина с нежным сердцем? – обратилась Атенаис к Лавальер.
   – Скажу одно только слово: добродетель. Что же, вы, пожалуй, отрицаете и добродетель?
   – Послушай, Луиза, не лги, – попросила Ора, беря ее за руку.
   – Как! Двенадцать лет неприступности и строгости!
   – Двенадцать лет тому назад мне было всего пять лет. Детские шалости не идут в счет.
   – Ну хорошо, вам теперь семнадцать лет; будем считать не двенадцать лет, а три года. Значит, в течение трех лет вы постоянно были жестоки. Но против вас говорят тенистые рощи Блуа, свидания при свете звезд, ночные встречи под платанами, его двадцать лет и ваши четырнадцать, его пламенные взоры, говорящие красноречивее слов.
   – Что бы там ни было, но я сказала вам правду.
   – Невероятно!
   – Но предположите, что…
   – Что такое? Говори.
   – Договаривайте, а то мы, пожалуй, предположим такое, что вам и во сне не снилось.
   – Можете предположить, что мне казалось, будто я люблю, на самом же деле я не люблю.
   – Как, ты не любишь?
   – Что поделаешь! Если я поступала не так, как другие, когда они любят, значит, я не люблю, значит, мой час еще не пробил.
   – Берегись, Луиза! – сказала Монтале. – Отвечу тебе твоим давешним предостережением. Рауля здесь нет, не обижай его, будь великодушна; если, взвесив все, ты приходишь к заключению, что ты его не любишь, скажи ему это прямо. Бедный юноша!
   И она снова захохотала.
   – Мадемуазель только что жалела господина де Гиша, – заметила Атенаис. – Нет ли тут связи? Может быть, равнодушие к одному объясняется состраданием к другому?
   – Что ж, – грустно вздохнула Луиза, – оскорбляйте, смейтесь: вы не способны меня понять.
   – Боже мой, какая обида, и горе, и слезы! – воскликнула Монтале. – Мы шутим, Луиза; уверяю тебя, мы вовсе не такие чудовища, как ты думаешь. Взгляни-ка на гордую Атенаис, она не любит господина де Монтеспана, это правда, но она пришла бы в отчаяние, если бы Монтеспан ее не любил… Взгляни на меня, я смеюсь над господином Маликорном, но бедняга Маликорн отлично умеет, когда хочет, целовать у меня руку. К тому же самой старшей из нас еще не минуло и двадцати лет… все впереди!
   – Сумасшедшие вы, право, сумасшедшие! – прошептала Луиза.
   – Да, – заметила Монтале, – ты одна в здравом уме.
   – Конечно!
   – Значит, вы так-таки и не любите беднягу Бражелона? – спросила Атенаис.
   – Может быть, – перебила Монтале, – она еще не совсем уверена в этом. На всякий случай имей в виду, Атенаис, если господин де Бражелон окажется свободен, приглядись хорошенько к нему раньше, чем дашь слово господину де Монтеспану.
   – Дорогая моя, господин де Бражелон не единственный интересный мужчина. Господин де Гиш, например, не уступит ему.
   – На сегодняшнем балу он не имел успеха, – сказала Монтале, – принцесса не удостоила его ни единым взглядом.
   – Вот господин де Сент-Эньян, тот блистал; я уверена, что многие из женщин, видевших, как он танцевал, не скоро его забудут. Не правда ли, Лавальер?
   – Почему вы спрашиваете меня? Я его не видела и не знаю.
   – Нечего хвастаться своей добродетелью! Есть же у вас глаза!
   – Зрение у меня прекрасное.
   – Значит, вы сегодня вечером видели всех наших танцоров?
   – Да, почти.
   – Это «почти» звучит не очень любезно для них.
   – Что делать!
   – Кого же из всех этих кавалеров, которых вы видели, вы предпочитаете?
   – Да, – подхватила Монтале, – господина де Сент-Эньяна, господина де Гиша, господина…
   – Никого, все одинаково хороши.
   – Неужели в этом блестящем собрании, в этом первом в мире дворе вам никто не понравился?
   – Я вовсе этого не говорю.
   – Так поделитесь с нами. Назовите ваш идеал.
   – Какой же идеал?
   – Значит, он все-таки есть?
   – Право, – воскликнула выведенная из терпения Лавальер, – я решительно не понимаю вас. Ведь и у вас есть сердце, как у меня, и есть глаза, и вдруг вы говорите о господине де Гише, о господине де Сент-Эньяне, еще о ком-то, когда на балу был король.
   Эти слова, произнесенные быстро, взволнованно и страстно, вызвали такое удивление обеих подруг, что Лавальер сама испугалась того, что сказала.
   – Король! – вскричали в один голос Монтале и Атенаис.
   Луиза закрыла лицо руками и опустила голову.
   – Да, да! Король! – прошептала она. – Разве, по-вашему, кто-нибудь может сравниться с королем!
   – Пожалуй, вы были правы, мадемуазель, когда сказали, что у вас превосходное зрение; вы видите далеко, даже слишком далеко. Только, увы, король не из тех людей, на которых могут останавливаться наши жалкие взоры.
   – Вы правы, вы правы! – вскричала Луиза. – Не все глаза могут безопасно смотреть на солнце; но я все-таки взгляну на него, хотя бы оно и ослепило меня.
   В ту же минуту, словно в ответ на эти слова, раздался шорох листвы и шелест шелка за соседним кустом.
   Фрейлины в испуге вскочили. Они отчетливо видели, как закачались ветки, но не разглядели, кто тронул их.
   – Ах, это, наверное, волк или кабан! – перепугалась Монтале. – Бежим, бежим скорее!
   И все три в неописуемом страхе бросились бегом в первую попавшуюся аллею и перевели дух только у опушки леса. Там они остановились и прижались друг к дружке; сердце у всех сильно билось; только через несколько минут им удалось прийти в себя. Лавальер совсем обессилела.
   Ора и Атенаис ее поддерживали.
   – Мы едва спаслись, – проговорила Монтале.
   – Ах, мадемуазель, – сказала Луиза, – я боюсь, что это был зверь пострашнее волка. Пусть бы меня лучше растерзал волк, чем кто-нибудь подслушал мои слова. Ах я, сумасшедшая! Как я могла сказать, даже подумать такие вещи!
   При этом она вся поникла, как былинка; ноги ее подкосились, силы изменили ей, и, потеряв сознание, она выскользнула из державших ее рук и упала на траву.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация