А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Очарованный странник" (страница 11)

   «Ничего не жалеем: танцуй!» – деньги ей так просто зря под ноги мечут, кто золотом, кто ассигнации. И все тут гуще и гуще завеялось, и я лишь один сижу, да и то не знаю, долго ли утерплю, потому что не могу глядеть, как она на гусарову шапку наступает… Она ступит, а меня черт в жилу щёлк; она опять ступит, а он меня опять щёлк, да, наконец, думаю: «Что же мне так себя всуе мучить? Пущу и я свою душу погулять вволю», – да как вскочу, отпихнул гусара, да и пошёл перед Грушею вприсядку… А чтобы она на его, гусарову, шапку не становилася, такое средство изобрёл, что, думаю, все вы кричите, что ничего не жалеете, меня тем не удивите: а вот что я ничего не жалею, так я то делом-правдою докажу, да сам прыгну, и сам из-за пазухи ей под ноги лебедя и кричу: «Дави его! Наступай!» Она было не того… даром, что мой лебедь гусарской шапки дороже, а она и на лебедя не глядит, а все норовит за гусаром; да только старый цыган, спасибо, это заметил, да как на неё топнет… Она и поняла и пошла за мной… Она на меня плывёт, глаза вниз спустила, как змеища-горынище, ажно гневом землю жжёт, а я перед ней просто в подобии беса скачу, да все, что раз прыгну, то под ножку ей мечу лебедя… Сам её так уважаю, что думаю: не ты ли, проклятая, и землю и небо сделала? а сам на неё с дерзостью кричу: «ходи шибче», да все под ноги ей лебедей, да раз руку за пазуху пущаю, чтобы ещё одного достать, а их, гляжу, там уже всего с десяток остался… «Тьфу ты, – думаю, – черт же вас всех побирай!» – скомкал их всех в кучку, да сразу их все ей под ноги и выбросил, а сам взял со стола бутылку шампанского вина, отбил ей горло и крикнул:
   – Сторонись, душа, а то оболью? – да всю сразу и выпил за её здоровье, потому что после этой пляски мне пить страшно хотелось.

   Глава четырнадцатая

   – Ну, и что же далее? – вопросили Ивана Северьяныча.
   – Далее действительно все так воспоследовало, как он обещался.
   – Кто обещался?
   – А магнетизёр, который это на меня навёл: он как обещался от меня пьяного беса отставить, так его и свёл, и я с той поры никогда больше ни одной рюмки не пил. Очень он это крепко сделал.
   – Ну-с, а как же вы с князем-то своим за выпущенных лебедей кончили?
   – А я и сам не знаю, как-то очень просто: как от этих цыганов доставился домой, и не помню, как лёг, но только слышу, князь стучит и зовёт, а я хочу с коника[52] встать, но никак края не найду и не могу сойти. В одну сторону поползу – не край, в другую оборочусь – и здесь тоже краю нет… Заблудил на конике, да и полно!.. Князь кричит: «Иван Северьяныч!» А я откликаюсь: «Сейчас!» – а сам лазию во все стороны и все не найду края, и, наконец, думаю: ну, если слезть нельзя, так я же спрыгну, и размахнулся да как сигану как можно дальше, и чувствую, что меня будто что по морде ударило и вокруг меня что-то звенит и сыпется, и сзади тоже звенит и опять сыпется, и голос князя говорит денщику: «Давай огня скорей!»
   А я стою, не трогаюсь, потому что не знаю, наяву или во сне я все это над собою вижу, и полагаю, что я все ещё на конике до края не достиг; а наместо того, как денщик принёс огонь, я вижу, что я на полу стою, мордой в хозяйскую горку с хрусталём запрыгнул и поколотил все…
   – Как же вы это так заблудились?
   – Очень просто: думал, что я, по всегдашнему своему обыкновению, на конике сплю, а я, верно, придя от цыган, прямо на пол лёг, да все и ползал, края искал, а потом стал прыгать… и допрыгал до горки. Блуждал, потому этот… магнетизёр, он пьяного беса от меня свёл, а блудного при мне поставил… Я тут же и вспомнил его слова, что он говорил: «как бы хуже не было, если питьё бросить», – и пошёл его искать – хотел просить, чтобы он лучше меня размагнетизировал на старое, но его не застал. Он тоже много на себя набрал и сам не вынес, и тут же, напротив цыганов, у шинкарки так напился, что и помер.
   – А вы так и остались замагнетизированы?
   – Так и остался-с.
   – И долго же на вас этот магнетизм действовал?
   – Отчего же долго ли? он, может быть, и посейчас действует.
   – А все-таки интересно знать, как же вы с князем-то?.. Неужто так и объяснения у вас никакого не было за лебедей?
   – Нет-с, объяснение было, только не важное. Князь тоже приехал проигравшись и на реванж у меня стал просить. Я говорю:
   «Ну уже это оставьте: у меня ничего денег нет».
   Он думает, шутка, а я говорю:
   «Нет, исправди, у меня без вас большой выход был».
   Он спрашивает:
   «Куда же, мол, ты мог пять тысяч на одном выходе деть?..»
   Я говорю:
   «Я их сразу цыганке бросил…»
   Он не верит.
   Я говорю:
   «Ну, не верьте; а я вам правду говорю».
   Он было озлился и говорит:
   «Запри-ка двери, я тебе задам, как казённые деньги швырять, – а потом, это вдруг отменив, и говорит: – Не надо ничего, я и сам такой же, как ты, беспутный».
   И он в комнате лёг свою ночь досыпать, а я на сеновал тоже опять спать пошёл. Опомнился же я в лазарете и слышу, говорят, что у меня белая горячка была и хотел будто бы я вешаться, только меня, слава богу, в длинную рубашку спеленали. Потом выздоровел я и явился к князю в его деревню, потому что он этим временем в отставку вышел, и говорю:
   «Ваше сиятельство, надо мне вам деньги отслужить».
   Он отвечает:
   «Пошёл к черту».
   Я вижу, что он очень на меня обижен, подхожу к нему и нагинаюсь.
   «Что, – говорит, – это значит?»
   «Да оттрепите же, – прошу, – меня по крайней мере как следует!»
   А он отвечает:
   «А почему ты знаешь, что я на тебя сержусь, а может быть, я тебя вовсе и виноватым не считаю».
   «Помилуйте, – говорю, – как же ещё я не виноват, когда я этакую область денег расшвырял? Я сам знаю, что меня, подлеца, за это повесить мало».
   А он отвечает:
   «А что, братец, делать, когда ты артист».
   «Как, – говорю, – это так?»
   «Так, – отвечает, – так, любезнейший Иван Северьяныч, вы, мой полупочтеннейший, артист.»
   «И понять, – говорю, – не могу».
   «Ты, – говорит, – не думай что-нибудь худое, потому что и я сам тоже артист».
   «Ну, вот это, – думаю, – понятно: видно, не я один до белой горячки подвизался».
   А он встал, ударил об пол трубку и говорит:
   «Что тут за диво, что ты перед ней бросил, что при себе имел, я, братец, за неё то отдал, чего у меня нет и не было».
   Я во все глаза на него вылупился.
   «Батюшка, мол, ваше сиятельство, помилосердуйте, что вы это говорите, мне это даже слушать страшно».
   «Ну, ты, – отвечает, – очень не пугайся: бог милостив, и авось как-нибудь выкручусь, а только я за эту Грушу в табор полсотни тысяч отдал».
   Я так и ахнул:
   «Как, – говорю, – полсотни тысяч! за цыганку? да стоит ли она этого, аспидка?»
   «Ну, вот это, – отвечает, – вы, полупочтеннейший, глупо и не по-артистически заговорили… Как стоит ли? Женщина всего на свете стоит, потому что она такую язву нанесёт, что за все царство от неё не вылечишься, а она одна в одну минуту от неё может исцелить».
   А я все думаю, что все это правда, а только сам все головою качаю и говорю:
   «Этакая, мол, сумма! целые пятьдесят тысяч!»
   «Да, да, – говорит, – и не повторяй больше, потому что спасибо, что и это взяли, а то бы я и больше дал… все, что хочешь, дал бы».
   «А вам бы, – говорю, – плюнуть и больше ничего».
   «Не мог, – говорит, – братец, не мог плюнуть».
   «Отчего же?»
   «Она меня красотою и талантом уязвила, и мне исцеленья надо, а то я с ума сойду. А ты мне скажи: ведь правда: она хороша? А? правда, что ли? Есть отчего от неё с ума сойти?..»
   Я губы закусил и только уже молча головой трясу:
   «Правда, мол, правда!»
   «Мне, – говорит князь, – знаешь, мне ведь за женщину хоть умереть, так ничего не стоит. Ты можешь ли это понимать, что умереть нипочём?»
   «Что же, – говорю, – тут непонятного, краса, природы совершенство…»
   «Как же ты это понимаешь?»
   «А так, – отвечаю, – и понимаю, что краса природы совершенство, и за это восхищённому человеку погибнуть… даже радость!»
   «Молодец, – отвечает мой князь, – молодец вы, мой почти полупочтеннейший и премногомалозначащий Иван Северьянович! именно-с, именно гибнуть-то и радостно, и вот то-то мне теперь и сладко, что я для неё всю мою жизнь перевернул: и в отставку вышел, и имение заложил, и с этих пор стану тут жить, человека не видя, а только все буду одной ей в лицо смотреть».
   Тут я ещё ниже спустил голос и шепчу:
   «Как, – говорю, – будете ей в лицо смотреть? Разве она здесь?»
   А он отвечает:
   «А то как же иначе? разумеется, здесь».
   «Может ли, – говорю, – это быть?»
   «А вот ты, – говорит, – постой, я её сейчас приведу. Ты артист, – от тебя я её не скрою».
   И с этим оставил меня, а сам вышел за дверь. Я стою, жду и думаю:
   «Эх, нехорошо это, что ты так утверждаешь, что на одно на её лицо будешь смотреть! Наскучит!» Но в подробности об этом не рассуждаю, потому что как вспомню, что она здесь, сейчас чувствую, что у меня даже в боках жарко становится, и в уме мешаюсь, думаю: «Неужели я её сейчас увижу?» А они вдруг и входят: князь впереди идёт и в одной руке гитару с широкою алой лентой несёт, а другою Грушеньку, за обе ручки сжавши, тащит, а она идёт понуро, упирается и не смотрит, а только эти ресничищи чёрные по щекам как будто птичьи крылья шевелятся.
   Ввёл её князь, взял на руки и посадил, как дитя, с ногами в угол на широкий мягкий диван; одну бархатную подушку ей за тайну подсунул, другую – под правый локоток подложил, а ленту от гитары перекинул через плечо и персты руки на струны поклал. Потом сел сам на полу у дивана и голову склонил к её алому сафьянному башмачку и мне кивает: дескать, садись и ты.
   Я тихонечко опустился у порожка на пол, тоже подобрал под себя ноги и сижу, гляжу на неё. Тихо настало так, что даже тощо делается. Я сидел-сидел, индо колени разломило, а гляну на неё, она все в том же положении, а на князя посмотрю: вижу, что он от темноты у себя весь ус изгрыз, а ничего ей не говорит.
   Я ему и киваю: дескать, что же вы, прикажите ей петь! А он обратно мне пантомиму даёт в таком смысле, что, дескать, не послушает.
   И опять оба сидим на полу да ждём, а она вдруг начала как будто бредить, вздыхать да похлипывать, и по реснице слёзка струит, а по струнам пальцы, как осы, ползают и рокочут… И вдруг она тихо-тихо, будто плачет, запела: «Люди добрые, послушайте про печаль мою сердечную».
   Князь шепчет: «Что?»
   А я ему тоже шёпотом по-французски отвечаю: «Пти-ком-пП», – говорю, и сказать больше нечего, а она в эту минуту вдруг как вскрикнет: «А меня с красоты продадут, продадут», да как швырнёт гитару далеко с колен, а с головы сорвала косынку и пала ничком на диван, лицо в ладони уткнула и плачет, и я, глядя на неё, плачу, и князь… тоже и он заплакал, но взял гитару и точно не пел, а, как будто службу служа, застонал: «Если б знала ты весь огонь любви, всю тоску души моей пламенной», – да и ну рыдать. И поёт и рыдает: «Успокой меня, неспокойного, осчастливь меня, несчастливого». Как он так жестоко взволновался, она, вижу, внемлет сим его слезам и пению и все стала тишать, усмиряться и вдруг тихо ручку из-под своего лица вывела и, как мать, нежно обвила ею его голову…
   Ну, тут мне стало понятно, что она его в этот час пожалела и теперь сейчас успокоит и исцелит всю тоску души его пламенной, и я встал потихоньку, незаметно, и вышел.
   – И, верно, тут-то вы и в монастырь пошли? – вопросил некто рассказчика.
   – Нет-с: ещё не тут, а позже, – отвечал Иван Северьяныч и добавил, что ему ещё надлежало прежде много в свете от этой женщины видеть, пока над ней все, чему суждено было, исполнилось, и его зачеркнуло.
   Слушатели, разумеется, приступили с просьбою хотя вкратце рассказать им историю Груни, и Иван Северьяныч это исполнил.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация