А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Проблема выживания" (страница 20)

   Глава 30

   Внезапно Ростик почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он оторвался от окуляров и попытался глазами, привыкшими к свету яркого, солнечного полдня наверху, различить, что творится вокруг. Как всегда, сначала ему показалось, что тут стоял полный мрак. Лишь кое-где горели керосиновые лампы да совсем далеко на серой бетонной стене играл отблеск пламени, вырывающегося из печи. Потом он сумел различить тень человека, который рассматривал его метров с пяти.
   – Эй, – позвал Ростик, потом понял, что почти кричит, и спросил уже тише: – Кто тут?
   Зашуршал бетон под мягкими резиновыми подметками, и к Ростику вышла… Он даже не поверил сначала.
   – Любаня? Это в самом деле ты?
   Тут только до него дошло, что она двигается, стараясь не опираться на правую ногу. А в правой руке отчаянно сжимает костыль. Но ее бледные, потрескавшиеся, словно бы облитые воском губы улыбались. Она ответила сиплым шепотом, от которого у Ростика сжалось сердце:
   – Точно тебе говорю – это я.
   – Ты жива… Что это значит?
   – Я была в полевом госпитале у завода, когда там… Когда насекомые…
   Она не договорила. Ростик вскочил с табуретки, поставленной у окуляров, подхватил ее. Освободившееся место тут же занял Боец. Он уже долго ждал своей очереди, подпирая стену.
   – Где же ты все это время была?
   – В первом убежище, с ранеными, – пояснила Любаня своим погасшим, омертвелым шепотом.
   – А мама мне ничего не сказала.
   Любаня опять попробовала было улыбнуться.
   – Ты ее когда последний раз видел?
   Ростик честно попытался припомнить. Мама работала так много, выхаживая слабеющих и умирающих людей, что ей и на сон-то времени почти не оставалось. Ему все время казалось нечестным нагружать ее еще и своими разговорами, у него-то все было как раз в порядке, гораздо лучше, чем у других.
   – Дня три назад?
   – Ты спрашиваешь или отвечаешь на мой вопрос?
   Замечание было верное. Он, конечно, спрашивал, и по одному этому можно было судить, что в ответе не уверен.
   Они, обнявшись, неторопливо шли мимо грубо сколоченных нар с людьми, которые лежали, сидели, тихонько разговаривали или безучастно смотрели остановившимся взглядом на голые стены вокруг. Еще полгода назад Ростик счел бы тот жест, каким он поддерживал Любаню, неприличным. Но сейчас ему так не казалось. По одному этому он вдруг осознал, насколько изменился за эти месяцы, какими жесткими, суровыми уроками приспосабливало его к себе Полдневье.
   Внезапно из толпы, сгрудившейся около печи, появилась фигура в белом, испачканном выше всякого разумения, халате. Это была та самая сестра, которая не смогла спасти солдат в день, когда закрыли дверь.
   – Люба, я же просила тебя не вставать, тебе еще рано.
   – Татьяна Федоровна, я возвращаюсь в кровать. – Сестра смерила Ростика оценивающим взглядом. Люба заметила это и добавила: – Вот видите, друга детства случайно встретила.
   – Тоже мне, друг детства, – фыркнула сестра Татьяна Федоровна. – Это сын Гриневой.
   Она повернулась и растворилась в темной толпе. Любаня повернулась к Ростику.
   – Ты не думай, она отличная тетка. Но у нее все погибли в сентябре, и она…
   – Ты с ней тоже на заводе познакомилась?
   Любаня оперлась на Ростика сильнее, вероятно, у нее закружилась голова.
   – Я со всеми там познакомилась… Кроме тебя – ты ведь остался неуязвимым.
   – Да, меня они не задели, – подтвердил Ростик, практически уже поднимая Любаню на руки, потому что идти ей было трудно. – Как ты оказалась на заводе?
   – Да, – кивнула она головой, повиснув у него на руках, – отнеси меня, сама не могу… Нас перевели с аэродрома, когда на заводе что-то прорвалось. В первую ночь погибла половина взвода, а днем добили остальных, я одна осталась из отделения в живых, да и то… Не очень в этом уверена.
   Он отнес ее и просидел у кровати, кстати, самой обычной, пружинной больничной кровати, каких в этом отсеке оказалось большинство, весь остаток дня. Туда же ему Татьяна Федоровна вдруг сама, без подсказки или просьбы, принесла ужин и кружку воды.
   Ростик обрадовался воде, потому что все последнее время не мог как следует напиться. В первые дни выдавали по три кружки в день, потом осталось только две, и то – одну давали холодную. Потому что дров для печей тоже оставалось все меньше.
   Зато еда в этой части была получше, по крайней мере, в пшенке, которой была наполнена его миска, оказалось даже немного жира. Из-за него от каши шел совершенно изумительный аромат, почти похожий на запах настоящего сальца. Ростик и не заметил, как все умял. И лишь тогда до него дошло, что Любаня к еде не прикоснулась. Лишь смотрела на него.
   Но оказалось, она не смотрела, она спала. Должно быть, разыскав Ростика, промаршировав через все подземелье, она вконец обессилела и уснула. И укол ей сделали, когда она еще не проснулась. Сестра лишь сменила иголку, да и та выглядела какой-то уродливой, словно ее затачивали об обыкновенный точильный камень, каким наводят, например, косы. Потом вдруг стало тихо, люди перестали разговаривать. Ростик понял, они чего-то ждут, и оказался прав. Это был обход. Трех врачей с относительно чистыми руками сопровождали сестры. Когда они подошли поближе, Ростик увидел, что знает всех троих, они не раз приходили к ним в гости, а на демонстрациях всегда шли в колонне медиков. Увидев Ростика, один из них, большерукий мрачноватый хирург, поздоровался кивком, а потом скороговоркой произнес:
   – Очень скверная рана на ноге, но опасность гангрены, кажется, миновала. Кроме того, дистрофия, словно их там не кормили…
   Одна из сестер, стоящих сбоку, вмешалась:
   – Я слышала, она всегда отдавала кому-нибудь свою порцию.
   Ростик вспомнил последние осенние бои. Ему почему-то и в голову не приходило, что его Любаня, которая и на комаров руки не поднимала, принимала в них участие.
   – Ну и глупо, – сказал все тот же хирург. Он сел на кровать Любани, почти на то же место, где только что сидел Ростик, и, заметив, что раненая проснулась, добавил, обращаясь к ней: – Моя дорогая, солдат, какого бы пола он ни был, должен быть здоров, бесчувствен и чист. В противном случае он ни на что не годен. А вы, голубушка, перестарались.
   – Я знаю, – ответил Любаня, улыбаясь своими ужасными губами. – Но всему причиной эта рана…
   – Питались бы нормально, может, и раны не было бы.
   В ее глазах сверкнули искры. Ростик понял, что она хорошо знает и любит этого хирурга. Все возможные возражения в его адрес по поводу последних высказываний о бесчувственности мигом улетучились. Если он спасет ее, подумал Ростик, то может говорить все, что вздумается. Хотя… нужно будет маму спросить о нем.
   Внезапно в густом, пропитанном испарениями человеческих тел воздухе повис густой звон гонга. Это была тревога. Ростик выскочил из окружения белых халатов, оглядываясь.
   По свету факелов прорыв произошел у дальней стены второго подземелья, примерно там, где кто-то из энтузиастов организовал школу для ребятишек. Атака оказалась не очень плотной, крысы прокопали слишком тонкий лаз, по нему могли пробраться только самые маленькие, но они не напали сразу, а стали накапливаться в темноте, чтобы их оказалось побольше.
   В том месте, где обнаружили этот лаз, работа кипела уже вовсю. Тысячу-другую крысят быстро замолотили кулаками, свернутыми в жгуты полотенцами, обрезками плотной резины. А вот с трещиной пришлось повозиться. Потому что нужно было ее как следует прочистить, развести цемент со щебенкой, потом затолкать его в обнаруженную щель.
   Ростик, наблюдая эту операцию, разговорился со старым каменщиком, который был признан авторитетом в этого рода работах. Он сказал, что крыски прорываются уже третий раз. Но людей тут слишком много, и их обнаруживают быстрее, чем они собираются в опасном количестве. Его соображения сводились к утверждению:
   – А вообще-то они уже слабеют. Это самый незначительный из прорывов. Наверное, скоро снимутся и улетят куда-нибудь.
   – Почему вы так думаете? – спросил Ростик.
   – А ты в свои окуляры разве этого не видишь? – спросил строитель, прищурившись.
   Ростик думал примерно так же, но не хотел пока признаваться. Он не торопился, лишь смотрел, оценивал и размышлял. А каменщик закончил так:
   – Я думаю, напасть эту мы переоценили. На самом деле не так уж они и страшны.
   – Вы бы видели, как они людей заживо обгладывали. И вообще, еще неизвестно, какие потери мы понесли.
   – Мы не готовы оказались, а от этого всегда настрадаешься. Следующий раз, если как следует все обмозговать, вообще никто погибнуть не должен.
   – Вашими бы устами, как говорится, – отозвался Ростик.
   Возня по ликвидации прорыва продлилась почти до полуночи. Лишь после этого Ростик перешел в тот отсек, где привык ночевать, где постоянно гремели вентиляторы, устроенные из велосипедов, на которых восседали, согласно расписанию, сменные вахты. Неожиданно, как это бывало почти всегда, он встретил маму. Она очень устала, но настроена была общаться. Ростик стал ее расспрашивать о Любане, на что мама только хмыкнула:
   – Да с ней уже все в порядке. Вот вначале было скверно, она потеряла много крови, на фоне общей ослабленности это могло привести…
   – Что же ты не сказала, раз знала? – запальчиво спросил Ростик.
   – Во-первых, я не думала, что это важно до такой степени. Во-вторых, ты все время был какой-то чумовой, я тебя практически не видела, даже тут. А в-третьих, я была уверена, что все обойдется. Понимаешь, там хирурги очень хорошие, еще никого просто так не упустили.
   Это словцо Ростик знал с детства. Но лишь сейчас его мрачный, фатальный смысл дошел до него полностью. Но он вспомнил того дядьку, имя которого так и не всплыло у него в сознании, представил бледную улыбку Любани и понемногу стал успокаиваться.
   – И все-таки, нужно было сказать.
   Мама долго-долго смотрела на него задумчивым, усталым взглядом. А потом невнятно, словно только что сообразила что-то, произнесла:
   – Ты прав. Оказывается, нужно было.

   Часть VI
   Победа на всех фронтах

   Глава 31

   Ростик привычно сидел у окуляров, вид на город внушал некоторые надежды. Что-то в саранче изменилось, может быть, она стала беспокойной? Но еще больше изменился сам город – он стал похож на забытое кладбище.
   Кто-то подергал Ростика за рукав. В первые дни наблюдений он вздрагивал от этих прикосновений, потому что слишком уж внимательно следил за поверхностью, уходил в мир, освещенный зимним солнышком, забывал, что тело его оставалось в темном и зловонном подвале. Теперь он реагировал не так остро, и не потому, что притупились только органы чувств, – притупилось сознание.
   Он оторвался от прибора, потер глаза, но тут же получил по рукам, как в детстве:
   – Сколько раз я тебя просила – не лезь в глаза немытыми руками.
   – Как же их вымоешь, когда воды нет, – попытался он оправдаться.
   – Вот и не лезь. – Он улыбнулся. Как бы там ни было, а рядом была мама. И где-то тут была Любаня. Ходила она еще плоховато, но доктора утверждали, что на солнышке, да если будет зелень и фрукты, а не поливитамины, она быстро пойдет на поправку. И то хорошо.
   – Слушай, с водой очень плохо. Может, отправить кого-нибудь наверх, за снегом? В крайнем случае наберем того, что лежит около тамбура…
   Да, вода… Вода стала проблемой, и едва ли не самой главной. Ее не хватало даже на то, чтобы напоить больных. О том, чтобы вымыть руки или протереть влажными салфетками кого-нибудь во время перевязки, не могло быть и речи. Сознавать это было еще тяжелее оттого, что всего в нескольких шагах, у самого тамбура, лежало чуть ли не целое озеро воды – нужно было лишь подождать, пока растает снег. По крайней мере так казалось. Хотя, как всегда, видимость не соответствовала настоящему положению вещей.
   – Мама, ты же сказала, снег изгажен экскрементами этих летунов, нигде в городе им нельзя пользоваться.
   – Ну, может быть, для технических целей, кипяченый…
   На мгновение Ростику стало худо.
   – Пользоваться бульоном из… этого. Нет, мама, нужно ждать.
   Мама посмотрела в сторону притихших за последние несколько дней людей. Ростик тоже посмотрел. Даже шелест детских голосов больше не звучал под темными сводами. Люди теряли энергию, на них надвигалась болезненная, неодолимая апатия. Лишь несколько человек еще боролись с ней. Ростик с гордостью думал, что его мама из тех, кому это удавалось.
   – Воды не хватило, чтобы обмыть роженицу. В итоге – сепсис, и она умерла. Это уже четвертая смерть, Ростик. У меня есть подозрение, что через пару дней начнется эпидемия. Ты представляешь себе эпидемию на таком вот пространстве?
   – Нет, мам, не представляю. Но делать нечего, нужно ждать. Мне кажется…
   Он хотел было сказать, что в поведении саранчи наметились какие-то изменения, но не стал. Новость стала бы сенсацией, люди поверили бы, что все кончится, и быстро. А если он ошибается, если он попросту принял желаемое за действительное и ничего в ближайшие дни не произойдет? Тогда реакция могла быть чрезмерной.
   Во втором отсеке, как говорили, уже были попытки нескольких десятков людей открыть тамбур и выйти на поверхность, пусть даже и погибнуть там под ударами саранчи. Солдаты едва подавили вспышку. Но это не значило, что ее не могло быть еще раз или еще много раз.
   – С едой тоже плохо, – сказала мама.
   Ростик провел пальцем по ее точеной, тонкой скуле. Как он любил это строгое, решительное лицо. Как хорошо теперь он знал на нем все оттенки усталости, муки, горя, знал выражение бессилия и жалости к другим людям. К другим – да, но не к себе. Почему она себя так не щадит? Может быть, потому, что знает – никогда уже не увидит отца? Но ведь у нее остался, по крайней мере, он, Ростик. Или этого для нее мало?.. И спросить невозможно.
   – Мне сказали, если постараться, то на три ближайших дня еще хватит.
   – На три – да. Но я не знаю, что будет потом. У меня есть идея.
   – Мама, ты опять? – Ростик смотрел на нее рассерженно. – Неужели для тебя моей просьбы недостаточно?
   – Что поделаешь. Я главный медик в этом отсеке, я обязана думать обо всех этих людях. Об их питании, в том числе. Вот я и решила…
   Пять дней назад, когда впервые стало ясно, что продукты подходят к концу даже в тех условиях, которые нельзя было назвать иначе, чем контролируемый голод, после очередного прорыва саранчи мама потребовала десяток крысят, препарировала их и съела. Ничего худого с ней не приключилось.
   Но Ростик считал, что она сделала это зря. В отсеке было полно других людей, гораздо менее ценных, на которых можно было ставить подобные эксперименты. В конце концов, если нужно, то он мог бы сам… Когда ему сказали, он попытался устроить ей скандал. К сожалению, для настоящего протеста у него осталось слишком мало сил, и он не сумел внушить матери, что не следует делать того, чего не следует делать вообще. И вот она опять, кажется, начала экспериментировать… Теперь прорывы происходили очень часто, несколько раз в день, недостатка в саранче не было. Как он слышал, во втором отсеке кто-то еще, помимо докторов, тоже сварил супец для желающих.
   Внезапно он увидел в конце коридора знакомую фигурку. Это была Любаня. Несмотря на палочку в левой руке, к ней возвращалась ее походка. Она шла к ним, здороваясь с кем-то по пути, поправляя одеяла, поглаживая ребятишек по голове. Ее узнавали, ее уже любили тут, ее нельзя было не любить.
   Она приходила к Ростику регулярно. На его замечание, что она вполне может переселиться в их отсек, она ответила, что полюбила эти прогулки и не хочет их лишаться. А мама холодновато заметила, что в ее положении такие моционы – главное условие восстановления сил. Так она и расхаживала по всему подземелью, и никому не приходило в голову, что может быть иначе.
   – Привет, – поздоровалась она. – Что сегодня наверху?
   Ростик опять подавил в себе желание рассказать о своих подозрениях.
   – Как всегда – расселись по всему городу, только еще более толстым ковром, чем обычно. И откуда они берутся – сплошная шевелящаяся масса, снега не видно.
   – А может, откроем дверь, – предложила Любаня, – и устроим на них охоту? Поедим хоть вволю…
   Опять двадцать пять.
   – Открыть дверь – не сложно, но возникнет проблема, когда мы попробуем ее закрыть.
   – Это проблема мужчин, – хмыкнула Любаня.
   – Мужчин? – переспросил он.
   Вздохнул, снова потер глаза и стал, прищурившись, осматриваться. Как ни туманны были дальние углы убежища, как ни скверно было освещение, за то время, которое они провели тут, он узнал каждого человека. И, разумеется, мог считать.
   Итак, в этом помещении находилось около трех тысяч человек, хотя оно не было самым большим из трех больничных убежищ. Но другие были не намного больше, так что разницей, при подсчете на глазок, можно было пренебречь. Из этих трех тысяч – мужиков осталось едва ли четыре сотни человек. При условии, что считались даже мальчишки, вроде Бойца.
   Ростик оторопел от неожиданности, когда пришел к этим цифрам. Но если этот процент оставить и для других подвалов, разбросанных по городу, то получается…
   Получалось очень плохо. Неужели такой кровавой оказалась война, подумал Ростик, Неужели наше положение настолько скверно? А наши отцы-командиры, черт бы их подрал, даже ничего нам не говорят?!
   И поневоле в его сознании созрела и утвердилась идея. Командиры – вот о чем теперь он будет думать едва ли не чаще, чем о саранче. Руководство – которое вогнало город в гибельный штопор и не сумело спасти людей, которых даже в Полдневье можно было спасти.
   Он был уверен, что все можно было сделать лучше – и людей сохранить, и надежду. Стоило только получше подготовиться, хотя бы запасти больше воды.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация