А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ночь пяти стихий" (страница 17)

   АТЛАНТИДА. КАТАКЛИЗМЫ

   На этот раз тряхнуло саму столицу Атлантиды Перполис. Землетрясение было не слишком сильным, обошлось без разрушений, если не считать того, что распалась очередная преграда в сознании плебса. Кто-то первый кинул мысль, что виноваты жрецы Зесвана Громовержца, которые непотребными чарами призывали свое злобное божество послать напасти на Империю. Жрец и двенадцать послушников бились отчаянно сначала на пороге храма, а потом, не в силах сдержать толпу, и внутри него. Главному жрецу удалось привести в действие древний механизм – некий театральный реквизит, служивший не одну сотню лет верой и правдой для облапошивания прихожан – он мог метать молнии. На этот раз молнии послужили оружием, и плебс с криками ужаса выкатился обратно на улицу, а несколько обугленных, почерневших трупов так и остались лежать неподалеку от алтаря.
   По провинциям прокатилась новая волна избиений людей, подозреваемых в черном колдовстве. Жертвы никто не считал – было не до этого. Очень лихо в черных магов записывали надоевших родственников, старых врагов, богатых соседей, за счет которых можно поживиться. Плебс упивался безнаказанностью. Одряхлевшая имперская власть в руках ничтожного правителя не могла обеспечить защиту людей.
   Ползли слухи один хуже другого. Якобы в горах провинции Целеста родился медведь с тремя головами, который пропел человеческим голосом прямо перед храмом Зесвана «Желчь Маркагора». Маркагор был один из старых богов, и в этих странных словах усмотрели обещание его возвращения. Император, испуганный ростом волнений, отрядил на проверку этого слуха нескольких своих людей, они выяснили, что подобного ничего не было и в помине, но зато последствия от этого хуже, чем если бы оно так и было. Уже девятнадцать храмов разгромили, с алтаря поскидывали статуи, на их место взгромоздили выкопанные из-под земли древние священные камни, на некоторых из них уже прошли первые, но далеко не последние жертвоприношения.
   Длинноухий урод на улицах Пагримы возвещал, что грядет падение Императора в пламень вечный и воцарение убиенного старого императора. Урода пытались схватить, но тот сумел, пользуясь шумом и неразберихой, ускользнуть и теперь время от времени возникал, призывая людей к бунту и ссылаясь на какие-то маловразумительные пророчества.
   После штурма перполисского храма Зесвана толпа немного угомонилась. Пошли слухи о том, что новые боги будут мстить. Плебс быстро поддается как идее разрушения, так и страху. Громить храмы теперь опасались. А после вспышки зеленой чумы, выкосившей несколько десятков человек близ квартала магов, на время от колдунов тоже отвязались, так что те повылезли из нор, в которых прятались от разъяренных горожан. Но потом плебс неожиданно решил взяться за Первых магов. Начали с Видящего мага.
   Люди толпились там уже четыре дня, мазали дерьмом ворота, писали проклятия на высоком заборе, покрытом острыми стальными колючками, режущими плоть, как горячий нож масло. Колючки и высота стен удерживали самых ретивых от попытки проникнуть в замок Первого мага. Пока людей хватало лишь на то, чтобы рубить головы черным петухам, жечь по ночам огромные костры. Приверженцы темных старых учений читали заклинания, призывая кару на Видящего мага и на его соратников. С таким же успехом они могли пищать, хрюкать, гавкать или молоть любую чушь – толк был бы такой же. От всех этих ритуалов Хакмасу было ни тепло ни холодно. Его это, казалось, вообще не трогало. А у принца вызывало чувство омерзения. Он ненавидел бушующую у ворот тупую, продажную, неврастеничную человеческую массу, именуемую толпой. Принц осознавал, что ненависть – серьезный грех, но поделать с собой ничего не мог.
   – Изыди презренный Хакмас и его демоны! – истошный синхронный визг бесноватых доносился даже с такого расстояния.
   В последние дни накал спал. Все больше собрание ненавистников Видящего мага покрывалось паутиной скуки и обыденности. Присутствующие в большинстве своем не забывали заглянуть на проходящие через день театральные представления, получить бесплатные обеды у Дворца Правителя, а также медные монеты, разбрасываемые ежедневно чиновниками для успокоения народа, и лишь потом собирались здесь.
   – Они совсем сошли с ума. Будто живут последний день, – процедил принц.
   – Разве они живут? – пожал плечами Видящий маг, отвлекаясь от бумаги, на которой выводил чернилами текст своего труда по свойствам обращаемых веществ.
   – Позавчера толпа едва не растерзала старого Картаса. А он не интересовался ничем, кроме исследования насекомых. Его обвинили в том, что он трясет с другими магами землю.
   – Трясет землю, – горестно усмехнулся Видящий маг. – Это их непроходимая тупость и агрессивность способна перевернуть землю.
   В комнате появился, низко поклонившись, Раомон Скиталец – человек, который, не щадя себя, защищал принца и Видящего мага в тот самый роковой вечер.
   – Нижайше кланяюсь и горюю, что осмеливаюсь просить вас уделить мне толику вашего драгоценнейшего времени, – он поклонился.
   – Оставь эту словесную шелуху. Скиталец, – отмахнулся Видящий маг. – Твои раны еще не зажили. Ты не должен вставать с ложа.
   – От твоих снадобий, премудрый Видящий маг, раны затягиваются быстро. Что до меня, то я знавал времена и похуже. Моя шкура исполосована шрамами.
   – Рад слышать, что тебе легче, – кивнул Видящий маг. – Ты невелик ростом, но твой организм могуч.
   Он указал Раомону на скамейку, и тот, с благодарностью поклонившись, занял место.
   – Плебс все бунтует, – вдруг сменил тему Раомон.
   – Уже четыре дня. Все время, пока ты валяешься на постели, – сказал принц.
   – Сквозь открытое окно даже через сад до меня доносился рев. И они возьмут свое рано или поздно, – вздохнул Раомон. – Я знаю их.
   – Так ли давно ты был один из них.
   – Я никогда не был одним из них. Есть люди, способные скинуть с себя труху ложных воззрений, ненависти, глупости. Готовые взглянуть на все трезвым взглядом… Кто знает, может быть, я стал бы магом. Но путь мой иной.
   – Портовые подворотни? – усмехнулся принц.
   – Да. До сих пор – да.
   – Ты достоин награды, – сказал Видящий маг. – Ты пришел просить ее. Я выполню по мере возможностей твои желания. Дам денег.
   – Что такое деньги? Прах. Дуновение ветра способно их развеять. Я… – Раомон запнулся. – Я не хочу в портовые подворотни. Я не хочу к ним, – он указал рукой на окно. – Оставьте меня у себя, – он упал на колени и протянул руки к Видящему магу У – Я буду служить верно. Я способен проскользнуть как ящерица в любую щель. Я могу как пес грызть горло любому, кто посмотрите так на хозяина.
   – Зачем тебе это надо? – Видящий маг внимательно посмотрел на Раомона. – С деньгами, которые я тебе бы дал, ты мог бы купить лавку. Или корабль. Ты мог бы зажить безбедно, к тому же рассчитывая на мою помощь всегда, ибо я понимаю, что все, чем мы теперь владеем, владеем благодаря тебе, так как мертвые не имеют ничего. Ты подарил нам жизнь.
   – Я не хочу сытости. Я хочу быть рядом с вами, чтобы купаться в отблесках знания и мудрости, которые озаряют ваши лица. Я не хочу быть сытым там, на той свалке, где отбросами гниют человеческие души.
   – Ты слишком суров к своим соотечественникам.
   – Я слишком хорошо их знаю.
   – Встань. – Видящий Маг подошел к Раомону Скитальцу, положил ему руку на плечо, заглянул в глаза. Тот честно встретил взгляд, и ни один мускул не дрогнул на его смуглом, исчерченном шрамами лице.
   – Ты не представляешь, насколько опасен наш путь в этой жизни, – произнес Видящий маг.
   – Меня не страшит ничего.
   – Уж не хочешь ли ты стать учеником мага?
   – Честно, я мечтаю об этом. Но не могу даже заикнуться. Когда-нибудь придет миг, и ты сам решишь, достоин ли я этого. Но я не скажу об этом первым.
   – Хорошо, – кивнул Хакмас. – Готовься в дорогу. Поедешь с нами.
   – Спасибо, хозяин, – Раомон попытался упасть на колени, но Видящий маг удержал его.
   – Платить буду одиннадцать монет в неделю.
   – Хорошо.
   – Но это меньше, чем разносчику рыбы на рынке!
   – Меня это не интересует. Я могу не есть по несколько дней, а огненные напитки меня никогда нет привлекали.
   – Иди.
   Кланяясь, Раомон удалился.
   – Ты решил, учитель, взять на службу постороннего человека?
   – А это не похоже на меня – брать людей с улицы?
   – Не похоже.
   – Этот человек спас нам жизнь. Если бы не он, мы бы не говорили сейчас с тобой.
   – Я понимаю.
   – Тебя что-то смущает в нем?
   – Нет.
   – А напрасно.
   Принц вопросительно посмотрел на Видящего мага, но тот не стал развивать тему.
   – Учитель, ты что-то говорил ему о путешествии.
   – Да. Мы уезжаем.
   – Куда?
   – Я думаю, в Долину Красных Гор.
   – Красных Гор?! – воскликнул принц. – Что нам может понадобиться в этом аду?
   – Я узнал, где четвертый камень.
   Принц сглотнул комок в горле. Узнал, где четвертый камень – это обнадеживающая весть. Но известие, что придется идти в Долину Красных Гор, не просто удручало, оно звучало как похоронная флейта!
   Принц нервно прошелся по комнате. Опять глянул в окно. Толпа начала жечь чучело Видящего мага, предварительно пронзив его стальными длинными иглами. По задумке ярмарочных шарлатанов, которые верховодили толпой, Хакмас от такого воздействия должен корчиться от боли и просить пощады – ведь это был ритуал дальней смерти. Но, естественно, Видящему магу это ничем навредить не могло. Кроме смеха, у него такие попытки ничего не вызывали.
   – Потроха Хакмаса на сковородку! – доносилось снизу.
   – На сковородку!!! На сковородку!!!
   – Людоеды, – поморщился принц…

   РУСЬ. ЗНАТНЫЙ БОЙ

   Сон был беспокойный, наполненный тяжелыми липкими кошмарами, ни один из которых не задержался в памяти Гришки. Сила растолкал его, когда болота еще были погружены во тьму. Было довольно прохладно, со вчерашнего дня вдруг подул пронзительный ветер, и жара спала. Нет ничего неприятнее, как ранним утром вылезать наружу из-под нагретой теплом твоего тела овечьей шкуры.
   – Да вставай же ты! – Сила чувствительно ткнул в бок Гришку, который никак не мог очухаться от сна и понять, что же от него хотят.
   – А чего?
   – Да тихо ты! Вставай, посмотрим, где деваху твою губной староста спрятал.
   Гришка все же поднялся, зачерпнул горстью болотной воды, умыл лицо, после чего полегчало, мысли стали яснее и четче. Беспалый вручил ему пистоль и саблю. Свою дубину он оставил в логове, сам же прихватил огромный, почти в человеческий рост, суковатый посох.
   – Уходим, – прошептал он.
   Когда они оказались на достаточном расстоянии разбойничьего пристанища, но были еще далеко до Старостина починка, то разговаривать могли без опаски, что их услышит чужое ухо. А из всех тем разговора Гришку интересовала только одна – что будет с Варварой и как ее вызволить.
   – Неважные дела, – сказал Беспалый. – Замучить девку могут. У воеводы суд не особо справедлив. Как отведает твоя девка кандалов да батогов – если слишком нежная, может и не перенести.
   – Как же так? Хуже разбойников.
   – Ну это ты зря. У нас еще милосердно. Я вот во Франции был, так там тебя только маленько в разбое заподозрят, сразу на виселицу волокут. И хоть вой, хоть плачь, хоть смейся – а все одно вздернут. А еще похлеще – мечом башку срубят. И отрубленная башка сразу в корзину скатывается. Ну а управу и справедливость там вообще не сыщешь. Так что у нас еще нормально.
   – А говорят, они там по-божески живут.
   – Не поймешь их. С виду, конечно, чистота, улицы булыжником вымощены, без устали, каждый день метут их. Вежливые все, кланяются. Но народишко погнилее да пожиже нашего будет. Уж коли начнут лупцевать друг друга, так еще хуже, чем мы с поляками или с татарами. Страна такая есть – Испания. Там кто на соседа донос напишет, что тот веру ихнюю якобы Христову, но не православную, а я так понимаю – вовсе антихристову… Да, так вот, кто веру ихнюю не разделяет, так того с утречка пораньше к попам волокут, а те его пытают так, что нашим только поучиться, а потом на костре живьем сжигают. Инквизиция называется.
   – Ну да?
   – А народишко ихний все-таки без расположенности душевной. У нас кого на каторгу или в тюрьму сводят, так люди добрые и пожалеют, и краюху хлеба дадут. Ну а там, у тех же хранцузов, ежели казнь назначают, так все будто на ярмарку собираются. Суровые они, злые. У нас вон,, за разбой, может, казнят, а может, всего лишь ноздри повыдергают, углями горячими погладят – и ладно. А у них коль с кармана кошель срезал – так и голова с плеч.
   Утренний лес был покрыт мягким туманом, который начинал таять под первыми лучами солнца. Несмотря на свою грузность. Сила двигался бесшумно и плавно. По мере приближения к починку он становился настороженнее, ловил каждый шорох, каждое движение в лесу. Порхнет птица, пробежит зверь, зашуршат кусты – ничто не укроется от его внимания. Беспалый был истинно лесным человеком, поэтому и жив до сих пор, и избежал стольких ловушек и опасностей, сколько человеку обычному и представить себе нелегко. Он выживал в таких передрягах, в которых не выжил бы никто.
   – Не слишком удобные места для разбоя, – сказал Беспалый, осторожно раздвигая кусты и с пригорка рассматривая просыпающуюся деревню. Над одной избой вился дымок, около другой баба перетаскивала дрова, громко мычала чем-то недовольная корова, фыркали в стойлах лошади.
   – Ну, чего делать будем? – спросил Гришка.
   – Надо разведку учинить. Лошади здесь, значит, стрельцы и губной староста на месте. И деваху твою еще не увезли. Эх, поподробнее кого бы расспросить.
   – Не к старосте же в терем с расспросами идти.
   – Это верно. Может, кто утром прогуляться решит. Они осторожно спустились к реке, берег которой порос густым кустарником. Слышался плеск. Сила раздвинул ветки. Около берега в воде мылась толстая грудастая баба. Делала она это деловито и сосредоточенно.
   – Ух ты! – вырвалось у Гришки.
   – Не засматривайся, кобелина, – прошептал Беспалый. – И так вон у тебя сколько бед из-за баб… Надо бы ее порасспросить.
   – А как завизжит?
   – Не завизжит.
   Они проползли к тропинке и терпеливо стали ждать, надеясь, что больше никто не появится. Так и случилось. Толстуха тщательно вытерлась, натянула рубаху, встряхнула мокрыми волосами, причесалась, надела косынку, после чего, довольная, посвежевшая, неторопливо пошла к починку.
   Рот ей в миг был зажат так крепко, что она не могла даже укусить схватившую ее руку, а только мычала и круглыми от страха глазами смотрела на Силу, который сноровисто тащил ее в кусты. Она пыталась упираться, но ничего не могла поделать.
   – Да тихо, окаянная, – прошептал Сила. – Ничего я тебе не сделают Кое-как пленницу дотащили до Оврага. Беспалый отнял руку от ее рта. Баба набрала побольше воздуха, Намереваясь завизжать что есть мочи, но Беспалый вновь прижал ладонь, так что вместо отчаянного вопля прозвучал лишь сдавленный вскрик.
   – Заорешь – как курице шею сверну. Поняла? Баба что-то замычала. Сила крепко встряхнул ее.
   – С башкой своей дурной не хочешь расстаться – молчи. Ясно?
   Баба, немного успокоившаяся и оправившаяся от неожиданного пленения, кивнула, и Сила освободил ей рот.
   – Как тебя зовут? – спросил он.
   – Марьяной, – шепотом произнесла баба.
   – Не ты ли в одной хате с Варварой живешь? – спросил Гришка.
   – Я живу.
   – Варвара говорила, что добрая ты баба и что любит она тебя. Это правда?
   – Сущая правда, – всхлипнула Марьяна. – Я ее тоже люблю. Как сестричку родимую.
   – Что с ней?
   – Ох, – запричитала Марьяна. – Ох, плохо ей будет. Ох, замучают ее или голову снесут… Ох…
   – Да тише ты! – приказал Сила. – Рассказывай все.
   – А вы кто будете?
   – Разбойники, кто ж еще, – усмехнулся в бороду Сила.
   – Ох, худо это.
   – Не кудахтай, а говори толком, что и как.
   – Они хотели, чтобы Варвара им разбойничка какого-то выдала, да она наперекор им пошла, дура. Спасла его и себя тем самым погубила. Сидит теперь, бедняжка, в баньке, пуще глаза ее хранят, чтоб пыткам предать. Приказано заплечному мастеру орудия готовить. Ох, худо это. К самому старосте сегодня утром гонец воеводин прискакал, вместе и уехали. А ее бедняжку, завтра повезут в город. Ох, худо это…
   – Говори-ка, в какой баньке ее держат? Марьяна подробно рассказала, где находится банька, кто ее охраняет и сколько стрельцов в деревне.
   – А о засаде ничего не ведаешь? – озабоченно поинтересовался Беспалый. – Не может быть, чтоб староста не продумал, что Варвару освобождать придут.
   – Слышала я разговор старосты и управляющего.
   Староста говорит – никто за ней не придет. Лихому человеку главное, чтоб телу услада была. О чести же и верности они слыхом не слыхивали. А уж чтобы ради девки шкурой своей рисковать – так такого вообще быть не может…
   – Плохо он меня знает! – вскипел Гришка.
   – Помолчи, малой! Слухай, Марьяна, если хочешь, чтоб Варя жива осталась, молчи обо всем и виду не подавай, что нас видела. Разумеешь?
   – Как не разуметь.
   – Ну иди.
   Когда она ушла. Сила посмотрел ей вслед и спросил:
   – Как думаешь, продаст нас?
   – Не продаст. Варя о ней как о бабе глупой, но доброй говорила.
   – Хорошо б… Ну, давай кумекать, как дальше поступить… Тут только хитростью взять можно. Смотри, чего у меня есть. В этом я в деревню проберусь, ну а там: повезёт – живы будем, а не повезет – головы не сносить.
   Из объемистого мешка, который Беспалый притащил с собой, он извлек длинное черное одеяние, которое носят странствующие иноки. Немало их бродило по Руси, передавая слухи и известия, питаясь Христа ради. Обычно они были желанными гостями. Люди среди них встречались разные. И те, кто на самом деле православной вере предан и ради этого лишения терпел. И те, кого черт по белу свету гонит и присесть, обжиться в одном месте не дает. Сам Гришка Отрепьев, самозванец окаянный, прежде чем врагов и иноверцев на родную землю привести, в иноках ходил, и в монастыре был, и даже в церкви ему звания в будущем высокие пророчили.
   Одеваясь в монашескую одежду, Беспалый рассчитал правильно – вид странствующего инока вряд ли мог кого удивить или насторожить…
   Ранним утром в сельцо вошел сгорбленный, опирающийся на тяжелый посох странник. Его могучая фигура говорила о том, что некогда этот человек обладал большой физической силой, но годы и лишения сделали свое – он шаркал ногами, движения его были скованы и тяжелы, дальний путь наверняка дался ему нелегко. На него высыпали посмотреть и селяне, и стрельцы. В обыденности и скуке буден, развеваемых лишь разбойничьими налетами да наездами губного старосты, для селян прибытие нового человека виделось событием значительным.
   – Откуда и куда, добрый человек, путь держишь? – спросил управляющий Ефим, подходя к иноку.
   – С самой Москвы иду, а народ православный мне еду и кров дает, за что я Бога молю, – хрипло произнес Сила и закашлялся.
   – Не откажешь к нам заглянуть?
   Управляющий провел странника в светелку, тут же был накрыт стол – пироги с репой, курочка жареная, квас да брага.
   – Отведай на завтрак, не обессудь, если небогато.
   – Спасибо, – чинно кивнул Сила. – Только брагу нам пить не положено, а на мясо и птицу зарок дан. Управляющий с уважением посмотрел на него. Беспалый специально сказал так, чтобы отвести даже малейшее подозрение, которое могло возникнуть. Ну кто ж из лесных людей от курицы да от браги откажется? Ежели по зароку отказался – значит, инок настоящий, а не подосланный.
   – Ну расскажи, что за дела в государстве нашем творятся и как Москва живет.
   – Тишь в государстве нашем. Народ успокоился, труду и молитвам предается. А Москва… Восстает после смуты, да никак не восстанет. Народу далеко не такое количество, как до царства Борисова было. Опять горела Москва недавно. Напасть какая-то. А домов деревянных меньше становится, бояре сейчас все больше стремятся каменные хоромы возвести. А церковок белокаменных пятиголовых видимоневидимо. Купола золотом сияют. Небось тебе такого никогда и не увидеть.
   – Ну, у нас в городе тоже собор белокаменный есть, – немного обиделся сидевший рядом с управляющим рыжий Бориска.
   – Сравнил мыша с быком, – Сила говорил самозабвенно. В Москве ему действительно приходилось бывать, да и наслышался он в последнее время немало о делах первопрестольной, так что вполне мог порассуждать об этом без риска попасться на противоречиях. – Где тебе представить такое, как в Вербное воскресенье из собора крестный ход движется, народу там видимо-невидимо – за образами, за священниками стольники идут, стряпчие, дворяне да дьяки, а дальше сам государь, за которым окольничьи, люди думные да гости, все в парче да в золоте. А по сторонам люди стрелецкие да народ. И вот на лобном месте патриарх царю подает вербу после прочтения Евангелия. И при этом милостыня мешками раздается.. А потом… Да что уж там говорить, мало ли в Москве такого, чего тебе и не представить.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация