А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Калина красная" (страница 1)

   Василий Макарович Шукшин
   Калина красная

   История эта началась в исправительно-трудовом лагере, севернее города Н., в местах прекрасных и строгих.
   Был вечер после трудового дня.
   Люди собрались в клубе…
   На сцену вышел широкоплечий мужчина с обветренным лицом и объявил:
   – А сейчас хор бывших рецидивистов споет нам задумчивую песню «Вечерний звон»!
   На сцену из-за кулисы стали выходить участники хора один за одним. Они стали так, что образовали две группы, большую и малую. Хористы все были далеко не «певучего» облика.
   – В группе «бом-бом», – возвестил дальше широкоплечий и показал на большую группу, – участвуют те, у кого завтра оканчивается срок заключения. Это наша традиция, и мы ее храним.
   Хор запел. То есть завели в малой группе, а в большой нагнули головы и в нужный момент ударили с чувством:
   – Бом-м, бом-м…
   В группе «бом-бом» мы видим и нашего героя – Егора Прокудина, сорокалетнего, стриженого. Он старался всерьез и, когда «звонили», морщил лоб и качал круглой крестьянской головой – чтобы похоже было, что звук колокола плывет и качается в вечернем воздухе.
   Так закончился последний срок Егора Прокудина. Впереди – воля.
   Утром, в кабинете у одного из начальников, произошел следующий разговор:
   – Ну, расскажи, как думаешь жить, Прокудин? – спросил начальник. Он, видимо, много-много раз спрашивал это – больно уж слова его вышли какие-то готовые.
   – Честно! – поторопился с ответом Егор, тоже, надо полагать, готовым, потому что ответ выскочил поразительно легко.
   – Да это-то я понимаю… А как? Как ты это себе представляешь?
   – Думаю заняться сельским хозяйством, гражданин начальник.
   – Товарищ.
   – А? – не понял Егор.
   – Теперь для тебя все – товарищи, – напомнил начальник.
   – А-а! – с удовольствием вспомнил Прокудин. И даже посмеялся своей забывчивости. – Да-да… Много будет товарищей!
   – А что это тебя в сельское хозяйство-то потянуло? – искренне поинтересовался начальник.
   – Так я же ведь крестьянин! Родом-то. Вообще люблю природу. Куплю корову…
   – Корову? – удивился начальник.
   – Корову. Вот с таким вымем. – Егор показал руками.
   – Корову надо не по вымю выбирать. Если она еще молодая, какое же у нее «вот такое» вымя? А то выберешь старую, у нее действительно вот такое вымя… Толку-то что? Корова должна быть… стройная.
   – Так это что же тогда – по ногам? – сугодничал Егор вопросом.
   – Что?
   – Выбирать-то. По ногам, что ли?
   – Да почему по ногам? По породе. Существуют породы – такая-то порода… Например, холмогорская… – Больше начальник не знал.
   – Обожаю коров, – еще раз с силой сказал Егор. – Приведу ее в стойло… поставлю…
   Начальник и Егор помолчали, глядя друг на друга.
   – Корова – это хорошо, – согласился начальник. – Только… что ж, ты одной коровой и будешь заниматься? У тебя профессия-то есть какая-нибудь?
   – У меня много профессий.
   – Например?
   Егор подумал, как если бы выбирал из множества своих профессий наименее… как бы это сказать – меньше всего пригодную для воровских целей.
   – Слесарь…
   Зазвонил телефон. Начальник взял трубку.
   – Да. Да. А какой урок-то был? Тема-то какая? «Евгений Онегин»? Так, а насчет кого они вопросы-то стали задавать? Татьяны? А что им там непонятно в Татьяне? Что, говорю, им там… – Начальник некоторое время слушал тонкий крикливый голос в трубке, укоризненно смотрел при этом на Егора и чуть кивал головой: мол, все ясно. – Пусть… Слушай сюда: пусть они там демагогией не занимаются! Что значит – будут дети, не будут дети?!.. Про это, что ли, поэма написана! А то я им приду объясню! Ты им… Ладно, счас Николаев придет к вам. – Начальник положил трубку и взял другую. Пока набирал номер, недовольно проговорил: – Доценты мне… Николаев? Там у учительницы литературы урок сорвали: начали вопросы задавать. А? «Евгений Онегин». Да не насчет Онегина, а насчет Татьяны: будут у нее дети от старика или не будут? Иди разберись. Давай. Во, доценты, понимаешь! – сказал начальник, кладя трубку. – Вопросы начали задавать.
   Егор посмеялся, представив этот урок литературы.
   – Хотят знать…
   – У тебя жена-то есть? – спросил начальник строго.
   Егор вынул из нагрудного кармана фотографию и подал начальнику. Тот взял, посмотрел.
   – Это твоя жена? – спросил он, не скрывая удивления. На фотографии была довольно красивая молодая женщина, добрая и ясная.
   – Будущая, – сказал Егор. Ему не понравилось, что начальник удивился. – Ждет меня. Но живую я ее ни разу не видел.
   – Как это?
   – Заочница. – Егор потянулся, взял фотографию. – Позвольте. – И сам засмотрелся на милое русское простое лицо. – Байкалова Любовь Федоровна. Какая доверчивость на лице, а! Это удивительно, правда? На кассира похожа.
   – И что она пишет?
   – Пишет, что беду мою всю понимает… Но, говорит, не понимаю, как ты додумался в тюрьму угодить? Хорошие письма. Покой от них… Муж был пьянчуга – выгнала. А на людей все равно не обозлилась.
   – А ты понимаешь, на что идешь? – негромко и серьезно спросил начальник.
   – Понимаю, – тоже негромко сказал Егор и спрятал фотографию.
   – Во-первых, оденься как следует. Куда ты такой… Ванька с Пресни заявишься. – Начальник недовольно оглядел Егора. – Что это за… почему так одет-то?
   Егор был в сапогах, в рубахе-косоворотке, в фуфайке и каком-то форменном картузе – не то сельский шофер, не то слесарь-сантехник, с легким намеком на участие в художественной самодеятельности.
   Егор мельком оглядел себя, усмехнулся.
   – Так надо было по роли. А потом уже не успел переодеться.
   – Артисты… – только и сказал начальник и засмеялся.
   Он был не злой человек, и его так и не перестали изумлять люди, изобретательность которых не знает пределов.

   И вот она – воля!
   Это значит – захлопнулась за Егором дверь, и он очутился на улице небольшого поселка. Он вздохнул всей грудью весеннего воздуха, зажмурился и покрутил головой. Прошел немного и прислонился к забору. Мимо шла какая-то старушка с сумочкой, остановилась.
   – Вам плохо?
   – Мне хорошо, мать, – сказал Егор. – Хорошо, что я весной сел. Надо всегда весной садиться.
   – Куда садиться? – не поняла старушка.
   – В тюрьму.
   Старушка только теперь сообразила, с кем говорит. Опасливо отстранилась и посеменила дальше. Посмотрела еще на забор, мимо которого шла. Опять оглянулась на Егора.
   А Егор поднял руку навстречу «Волге». «Волга» остановилась. Егор стал договариваться с шофером. Шофер сперва не соглашался везти, Егор достал из кармана пачку денег, показал… и пошел садиться рядом с шофером.
   В это время к ним подошла старушка, которая проявила участие к Егору, – не поленилась перейти улицу.
   – Я прошу извинить меня, – заговорила она, склоняясь к Егору. – А почему именно весной?
   – Садиться-то? Так весной сядешь – весной и выйдешь. Воля и весна! Чего еще человеку надо? – Егор улыбнулся старушке и продекламировал: – Май мой синий! Июнь голубой!
   – Вон как!.. – Старушка изумилась. Выпрямилась и глядела на Егора, как глядят в городе на коня – туда же, по улице идет, где машины. У старушки было румяное, морщинистое личико и ясные глаза. Она, сама того не ведая, доставила Егору приятнейшую, дорогую минуту.
   «Волга» поехала.
   Старушка некоторое время смотрела вслед ей.
   – Скажите… Поэт нашелся. Фет.
   А Егор весь отдался движению.
   Кончился поселок, выскочили на простор.
   – Нет ли у тебя какой музыки? – спросил Егор.
   Шофер, молодой парень, достал одной рукой из-за спины транзисторный магнитофон.
   – Включи. Крайняя клавиша…
   Егор включил какую-то славную музыку. Откинулся головой на сиденье, закрыл глаза. Долго он ждал такого часа. Заждался.
   – Рад? – спросил шофер.
   – Рад? – очнулся Егор. – Рад… – Он точно на вкус попробовал это словцо. – Видишь ли, малыш, если бы я жил три жизни, я бы одну просидел в тюрьме, другую отдал тебе, а третью – прожил бы сам, как хочу. Но так как она у меня всего одна, то сейчас я, конечно, рад. А ты умеешь радоваться? – Егор от полноты чувства мог иногда взбежать повыше – где обитают слова красивые и пустые. – Умеешь, нет?
   Шофер пожал плечами, ничего не ответил.
   – Э-э, тухлое твое дело, сынок, – не умеешь.
   – А чего радоваться-то?
   Егор вдруг стал серьезным. Задумался. С ним это бывало – вдруг ни с того ни с сего задумается.
   – А? – спросил Егор из каких-то своих мыслей.
   – Чего, говорю, шибко радоваться-то? – Шофер был парень трезвый и занудливый.
   – Ну, это я, брат, не знаю – чего радоваться, – заговорил Егор, с неохотой возвращаясь из своего далекого далека. – Умеешь – радуйся, не умеешь – сиди так. Тут не спрашивают. Стихи, например, любишь?
   Парень опять неопределенно пожал плечами.
   – Вот видишь, – с сожалением сказал Егор, – а ты радоваться собрался.
   – Я и не собирался радоваться.
   – Стихи надо любить, – решительно закруглил Егор этот вялый разговор. – Слушай, какие стихи бывают. – И Егор начал читать – с пропуском, правда, потому что подзабыл.

…в снежную выбель
Заметалась звенящая жуть.
Здравствуй ты, моя черная гибель,
Я навстречу тебе выхожу!


Город, город!
Ты в схватке жестокий
Окрестил нас как падаль и мразь.
Стынет поле в тоске…

   какой-то… Тут подзабыл малость.

Телеграфными столбами дивясь…

   Тут опять забыл. Дальше:

Пусть для сердца тягуче колко,
Это песня звериных прав!..
…Так охотники травят волка,
Зажимая в тиски облав.


Зверь припал… и из пасмурных недр
Кто-то спустит сейчас курки…
Вдруг прыжок… и двуногого недруга
Раздирают на части клыки.


О, привет тебе, зверь мой любимый!
Ты недаром даешься ножу.
Как и ты – я, отвсюду гонимый,
Средь железных врагов прохожу.


Как и ты – я всегда наготове.
И хоть слышу победный рожок,
Но отпробует вражеской крови
Мой последний, смертельный прыжок.


И пускай я на рыхлую выбель
Упаду и зароюсь в снегу…
Все же песню отмщенья за гибель
Пропоют мне на том берегу.

   Егор, сам оглушенный силой слов, некоторое время сидел, стиснув зубы, глядел вперед. И была в его взгляде, сосредоточенном, устремленном вдаль, решимость, точно и сам он бросил прямой вызов кому-то и не страшился ни тогда, ни теперь.
   – Как стихи? – спросил Егор.
   – Хорошие стихи.
   – Хорошие. Как стакан спирту дернул, – сказал Егор. – А ты: не люблю стихи. Молодой еще, надо всем интересоваться. Останови-ка… я своих подружек встретил.
   Шофер не понял, каких он подружек встретил, но остановился.
   Егор вышел из машины… Вокруг был сплошной березовый лес. И такой это был чистый белый мир на черной еще земле, такое свечение!.. Егор прислонился к березке, огляделся кругом.
   – Ну, ты глянь, что делается! – сказал он с тихим восторгом. Повернулся к березке, погладил ее ладонью. – Здорово! Ишь ты какая… Невеста какая. Жениха ждешь? Скоро уж, скоро. – Егор быстро вернулся к машине. Все теперь было понятно. Нужен выход какой-нибудь. И скорее. Немедленно.
   – Жми, малыш, на весь костыль. А то у меня сердце сейчас из груди выпрыгнет: надо что-то сделать. Ты спиртного с собой не возишь?
   – Откуда!
   – Ну, тогда рули. Сколько стоит твой музыкальный ящичек?
   – Двести.
   – Беру за триста. Он мне понравился.

   В областном городе, на окраине, Егор велел остановиться, не доезжая того дома, где должны быть свои люди. Щедро расплатился с шофером, взял музыкальный ящичек и дворами, сложно, пошел «на хату».
   «Малина» была в сборе.
   Сидела приятная молодая женщина с гитарой. Сидел около телефона некий здоровый лоб, похожий на бульдога, упорно смотрел на телефон. Сидели четыре девицы с голыми ногами… Ходил по комнате рослый молодой парень, поглядывал на телефон… Сидел в кресле Губошлеп с темными зубами, потягивал из фужера шампанское… Еще человек пять-шесть молодых парней сидели кто где – курили или просто так.
   Комната была драная, гадкая. Синенькие какие-то обои, захватанные и тоже драные, совсем уж некстати напоминали цветом своим весеннее небо, и от этого вовсе нехорошо было в этом вонючем сокрытом мирке, тяжко. Про такие обиталища говорят, обижая зверей, – логово.
   Все сидели в каком-то странном оцепенении. Время от времени поглядывали на телефон. Напряжение чувствовалось во всем. Только скуластенькая молодая женщина чуть перебирала струны и негромко, красиво пела, хрипловато, но очень душевно:

Калина красная,
Калина вызрела,
Я у залеточки
Характер вызнала.


Характер вызнала.
Характер – ой какой,
Я не уважила,
А он пошел к другой…


А я…

   Во входную дверь негромко постучали условным стуком. Все сидящие дернулись, как от вскрика.
   – Цыть! – сказал Губошлеп. И весело посмотрел на всех. – Нервы, – еще сказал Губошлеп. И взглядом послал одного открыть дверь.
   Пошел рослый парень.
   – Чепочка, – сказал Губошлеп. И сунул руку в карман. И ждал.
   Рослый парень, не скидывая дверной цепочки, приоткрыл дверь… И поспешно скинул цепочку, оглянулся на всех…
   Дверь закрылась.
   И вдруг за дверью грянул марш. Егор пинком открыл ее и вошел под марш. На него зашикали и повскакали с мест. Егор выключил магнитофон, удивленно огляделся.
   К нему подходили, здоровались… Но старались не шуметь.
   – Привет, Горе. (Такова была кличка Егора – Горе.)
   – Здоро́во.
   – Отпыхтел?
   Егор подавал руку, но все не мог понять, что здесь такое. Много было знакомых, а были не просто знакомые – была тут Люсьен (скуластенькая), был, наконец, Губошлеп – их Егор рад был видеть. Но что они?
   – А чего вы такие все?
   – Ларек наши берут, – пояснил один, здороваясь. – Должны звонить… Ждем.
   Очень обрадовалась Егору скуластенькая женщина. Она повисла у него на шее… И всего исцеловала. Глаза ее, чуть влажные, прямо сияли от неподдельной радости.
   – Горе ты мое!.. Я тебя сегодня во сне видела…
   – Ну-ну, – говорил счастливый Егор. – И что я во сне делал?
   – Обнимал меня. Крепко-крепко.
   – А ты ни с кем меня не спутала?
   – Горе!..
   – А ну, повернись-ка, сынку! – сказал Губошлеп. – Экий ты какой стал!
   Егор подошел к Губошлепу, они сдержанно обнялись. Губошлеп так и не встал. Весело смотрел на Егора.
   – Я вспоминаю один весенний вечер… – заговорил Губошлеп. И все стихли. – В воздухе было немножко сыро, на вокзале – сотни людей. От чемоданов рябит в глазах. Все люди взволнованы – все хотят уехать. И среди этих взволнованных, нервных сидел один… Сидел он на своем деревенском сундуке и думал горькую думу. К нему подошел некий изящный молодой человек и спросил: «Что пригорюнился, добрый молодец?» – «Да вот… горе у меня! Один на земле остался, не знаю, куда деваться». Тогда молодой человек…
   Зазвонил телефон. Всех опять как током дернуло.
   – Да? – вроде как безразлично спросил парень, похожий на бульдога. И долго слушал. И кивал. – Все сидим здесь. Я не отхожу от телефона. Все здесь, Горе пришел… Да. Только что. Ждем. Ждем. – Похожий на бульдога положил трубку и повернулся ко всем. – Начали.
   Все пришли в нервное движение.
   – Шампанзе! – велел Губошлеп.
   Бутылки с шампанским пошли по рукам.
   – Что за ларек? – спросил Егор Губошлепа.
   – Кусков на восемь, – сказал тот. – Твое здоровье!
   Выпили.
   – Люсьен… Что-нибудь… снять напряжение, – попросил Губошлеп. Он был худой, спокойный и чрезвычайно наглый, глаза очень наглые.
   – Я буду петь про любовь, – сказала приятная Люсьен. И тряхнула крашеной головой, и с маху положила ладонь на струны. И все стихли.

Тары-бары-растабары,
Чары-чары…
Очи-ночь.
Кто не весел,
Кто в печали —
Уходите прочь!
Во лугах, под покровом ночи,
Счастье даром раздают!
Очи, очи…
Сердце хочет:
Поманите – я пойду!
Тары-бары-растабары…

   Опять зазвонил телефон. Вмиг повисла гробовая тишина.
   – Да? – изо всех сил спокойно сказал Бульдог в трубку. – Нет, вы ошиблись номером. Ничего, пожалуйста. Бывает, бывает. – Бульдог положил трубку. – В прачечную звонит, сука.
   Все пришли в движение.
   – Шампанзе! – опять велел Губошлеп. – Горе, от кого поклоны принес?
   – Потом, – сказал Егор. – Дай я сперва нагляжусь на вас. Вот, вишь, тут молодые люди незнакомые… Ну-ка, я познакомлюсь.
   Молодые люди по второму разу, с почтением подавали руки. Егор внимательно, с усмешкой заглядывал им в глаза. И кивал головой и говорил: «Так, так».
   – Хочу плясать! – заявила Люсьен. И трахнула фужер об пол.
   – Ша, Люсьен, – сказал Губошлеп. – Не заводись.
   – Иди ты к дьяволу! – сказала подпившая Люсьен. – Горе, наш коронный номер!
   И Егор тоже с силой бросил свой фужер.
   И у него тоже заблестели глаза.
   – Ну-ка, молодые люди, дайте круг. Брысь!
   – Ша, Горе! – повысил голос Губошлеп. – Выбрали время!
   – Да мы же услышим звонок! – заговорили со всех сторон Губошлепу. – Пусть сбацают.
   – Чего ты? Пусть выйдут!
   – Бульдя же сидит на телефоне.
   Губошлеп вынул платочек и хоть запоздало, но важно, как Пугачев, махнул им.
   Две гитары дернули «Барыню».
   Пошла Люсьен… Ах, как она плясала! Она умела. Не размашисто, нет, а четко, легко, с большим тактом. Вроде вколачивала каблучками в гроб свою калеку-жизнь, а сама, как птица, била крыльями – чтоб отлететь. Много она вкладывала в пляску. Она даже красивой вдруг сделалась, родной и милой… Егор, когда Люсьен подступала к нему, начинал тоже и работал только ногами. Руки заложены за спину, ничего вроде особенного, не прыгал козлом – а тоже хорошо. Хорошо у них выходило. Таилось что-то за этой пляской – неизжитое, незабытое.
   – Вот какой минуты ждала моя многострадальная душа, – сказал Егор вполне серьезно. Такой, верно, ждалась ему желанная воля.
   – Подожди, Егорушка, я еще не так успокою твою душу, – откликнулась Люсьен. – Ах как я ее успокою! И сама успокоюсь.
   – Успокой, Люсьен. А то она плачет.
   – Успокою. Я прижму ее к сердцу, голубку, скажу ей: «Устала? Милая… милая… добрая… Устала».
   – Смотри, не клюнула бы эта голубка, – встрял в этот деланый разговор Губошлеп. – А то клюнет.
   – Нет, она не злая, – серьезно сказал Егор, не глядя на Губошлепа. И жесткость легла тенью на его доброе лицо. Но плясать они не перестали, они плясали. На них хотелось без конца смотреть, и молодые люди смотрели, с какой-то тревогой смотрели, жадно, как будто заколачивалась в гроб некая отвратительная часть и их жизни тоже – можно потом выйти на белый свет, а там – весна.
   – Она устала в клетке, – сказала Люсьен нежно.
   – Она плачет, – сказал Егор. – Нужен праздник.
   – По темечку ее… Прутиком, – сказал Губошлеп. – Она успокоится.
   – Какие люди, Егорушка! А? – воскликнула Люсьен. – Какие злые!
   – Ну, на злых, Люсьен, мы сами – волки. Но душа-то, душа-то… Плачет.
   – Успокоим, Егорушка, успокоим. Я же волшебница, я все чары свои пущу в ход…
   – Из голубей похлебка хорошая, – сказал ехидный Губошлеп. Весь он, худой, как нож, собранный, страшный своей молодой ненужностью, весь он ушел в свои глаза. Глаза горели злобой.
   – Нет, она плачет! – остервенело сказал Егор. – Плачет! Тесно ей там – плачет! – Он рванул рубаху… И стал против Губошлепа. Гитары смолкли. И смолк перепляс волшебницы Люсьен.
   Губошлеп держал уже руку в кармане.
   – Опять ты за старое, Горе? – спросил он, удовлетворенный.
   – Я тебе, наверно, последний раз говорю, – спокойно тоже и устало сказал Егор, застегивая рубаху. – Не тронь меня за болячку… Когда-нибудь ты не успеешь сунуть руку в карман. Я тебе сказал.
   – Я слышал.
   – Эх-х!.. – огорчилась Люсьен. – Скука… Опять покойники, кровь… Бр-р… Налей-ка мне шампанского, дружок.
   Зазвонил телефон. Про него как-то забыли все.
   Бульдог кинулся к аппарату, схватил трубку… Поднес к уху, и она обожгла его. Он бросил ее на рычажки.
   Первым вскочил с места Губошлеп. Он был стремительный человек. Но все же он был спокоен.
   – Сгорели, – коротко и ужасно сказал Бульдог.
   – По одному – кто куда, – скомандовал Губошлеп. – Веером. На две недели все умерли. Время!
   Стали исчезать по одному. Исчезать они, как видно, умели. Никто ничего не спрашивал.
   – Ни одной пары! – еще сказал Губошлеп. – Сбор у Ивана. Не раньше десяти дней.
   Егор сел к столу, налил фужер шампанского, выпил.
   – Ты что, Горе? – спросил Губошлеп.
   – Я?.. – Егор помедлил в задумчивости. – Я, кажется, действительно займусь сельским хозяйством.
   Люсьен и Губошлеп стояли над ним в недоумении.
   – Каким сельским хозяйством?
   – Уходить надо, чего ты сел?! – встряхнула его Люсьен.
   Егор очнулся. Встал.
   – Уходить? Опять уходить… Когда же я буду приходить, граждане? А где мой славный ящичек?.. А, вот он. Обязательно надо уходить? Может…
   – Что ты! Через десять минут здесь будут. Наверно, выследили.
   Люсьен пошла к выходу.
   Егор двинулся было за ней, но Губошлеп мягко остановил его за плечо. И мягко сказал:
   – Не надо. Погорим. Мы скоро все увидимся…
   – А ты с ней пойдешь? – прямо спросил Егор.
   – Нет, – твердо и, похоже, честно сказал Губошлеп. – Иди! – резко крикнул он Люсьен, которая задержалась в дверях.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация