А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Молот и наковальня" (страница 5)

   – Да, уж кого-кого, а этих двоих дураками никак не назовешь, – повторил младший Маниакис слова двоюродного брата. – Отсюда следует один очевидный вывод: если мы не хотим, чтобы они завоевали наши западные земли, а может быть, и всю Видессийскую империю, придется доказать на деле, что мы не глупее их!

   Глава 2

   Лиция быстрыми шагами пересекла внутренний двор. Она уже готова была войти в одну из дверей, как вдруг резко повернула и направилась обратно. Подойдя вплотную к Маниакису, она выпалила:
   – Как бы мне хотелось отправиться с тобой!
   – Я тоже этого хочу, – ответил он, ласково взяв ее руки в свои. – Мне будет очень тебя недоставать. Ведь мы стали друзьями не только потому, что последние шесть лет были неразлучны, верно?
   – А знаешь ли ты, что я страшно завидую своему брату? – Линия порывисто обняла Маниакиса. – И я беспокоюсь за тебя больше, чем можно выразить словами. Это ты понимаешь?
   – Все будет в полном порядке, – успокаивающе проговорил он. – Наши шансы на победу очень велики, иначе мы не стали бы и пытаться.
   Пока Маниакис говорил, какая-то независимая часть сознания вдруг подсказала ему, что чувства, испытываемые им к Лиции, пожалуй, не настолько братские и целомудренные, как ему хотелось бы. Да и хотелось ли? Ведь сейчас он сжимал в своих объятиях женщину, уж в этом-то сомневаться не приходилось.
   Глаза Лиции вдруг слегка расширились. Может быть, его руки стиснули ее стан чуть сильнее обычного? Вроде бы нет. Может быть, Лиция сама испытывала те же чувства, что и Маниакис? Он не знал. А спросить не осмелился. Но если да, то испытала ли она эти чувства впервые? Ну да ладно, что толку гадать!
   – Пусть великий Фос поможет тебе осуществить все твои желания! – сказала Лиция слабым, дрожащим голосом. – Пусть пребывает в добром здравии твоя нареченная в далеком Видессе. И пусть вам будет дано прожить вместе длинную череду счастливых лет! – Она высвободилась из объятий Маниакиса и быстро очертила указательным пальцем круг, магический знак солнца, у своей левой груди. Маниакис торжественно повторил ее жест:
   – Да будет так! – Потом, старательно изобразив на лице озабоченность, добавил:
   – Пора. Если я немедленно не отправлюсь в гавань, флот может отплыть без меня. – Он натянуто засмеялся, давая понять, что шутит. Его отец-губернатор приказал подвергнуть бомбардировке жидким огнем любое судно, которое предпримет попытку покинуть порт раньше других.
   Лиция лишь кивнула в ответ и отвернулась. Если она плачет, подумал Маниакис, я не хочу этого видеть. Он повернулся и пошел через внутренний двор, направляясь к выходу из крепости.
   С Ротрудой и Таларикием он уже попрощался раньше. Но совсем не удивился, увидев обоих ожидающими его у выхода. Маниакис испытывал к сыну глубочайшую привязанность. Он подхватил малыша на руки, поцеловал его, крепко прижал к груди, а потом снова осторожно поставил на землю, после чего заключил в объятия Ротруду и расцеловал ее – может быть, в последний раз. Таларикий крепко обхватил своих родителей за ноги. Если предстояли новые объятия, малыш желал в них участвовать.
   – Будь отважен, – сказала Ротруда. – Всегда и везде. Будь отважен, и все опасности обойдут тебя стороной. Помни: тот, кто слишком много думает о собственной безопасности, теряет ее, не успев этого заметить. – Она говорила буднично, словно констатируя факт.
   "Надо ли расценивать эти слова как предсказание?” – спросил себя Маниакис. Обычно магия Халогаланда бывала настолько простой и непритязательной, что видессийцы, привыкшие к несколько театральному, шумному колдовству, зачастую просто не замечали ее. Как бы то ни было, подумал Маниакис, я получил дельный совет. Так он и сказал Ротруде.
   – Хотя сегодня ты оставляешь меня, чтобы отправиться к другой, – по-прежнему спокойно ответила она, – все же я желаю тебе только добра и не вынашиваю никаких мыслей о мщении.
   Для женщины, в жилах которой текла горячая кровь халогаев, произнести такие слова было огромной уступкой. Не меньшей, чем для видессийца поступиться символом веры, Маниакис медленно склонил голову, давая понять, что по достоинству оценил сказанное.
   – Мне будет очень недоставать тебя, – сказал он. Потом, взъерошив волосы Таларикия, такие же черные, как его собственные, и такие же прямые, как у Ротруды, добавил:
   – Мне будет очень недоставать вас обоих. Но все же я должен идти.
   Ротруда кивнула; ее лицо оставалось совершенно спокойным. Женщины Халогаланда, как и мужчины этой северной страны, самым страшным позором считали слезы на людях. Если она заплачет, то лишь потом, после того как Маниакис покинет дворец. И о ее слезах будет знать только ее подушка.
   Двери резиденции бесшумно закрылись за Маниакисом. Что ж, вместе с ними закрылась первая книга его жизни. А с первыми шагами вниз, по дороге к гавани, перед ним начал разворачиваться свиток папируса новой, совершенно иной книги.
   В гавани не было свободного пятачка. Почти все военные корабли, какими только могла похвастать Калаврия, теснились у причалов. В северных бухтах осталось всего несколько судов, необходимых для защиты острова от пиратских рейдов морских разбойников из Хатриша, Татагуша, Агдера и даже из далекого Халогаланда. В нынешних условиях, когда само дальнейшее существование Видессийской империи стояло под вопросом, Калаврия должна была суметь постоять за себя.
   Рыбацкие суда, обычно стоявшие на якорях в гавани Каставалы, теперь были вынуждены покинуть ее, освободив место военным кораблям. Большая часть этих суденышек сейчас промышляла в море, пытаясь наловить достаточно рыбы, чтобы прокормить не только население Каставалы, но и множество солдат и матросов, прибывших в город за последние недели. Когда вечером рыбацкие суда вернутся, из-за недостатка места в порту их придется вытащить на берег. Стоит разыграться серьезному шторму, и в Каставале разразится голод, а Генесию больше не придется опасаться угрозы с востока империи.
   Маниакис шел вниз, по дороге от губернаторской резиденции к гавани. Подумать только, всего несколько недель назад они с Регорием спешили той же дорогой, чтобы узнать, какие новости доставило на Калаврию большое торговое судно. Ни один из них тогда даже предположить не мог, что именно эти новости заставят их очертя голову окунуться в стихию того самого восстания, которое старший Маниакис незадолго перед тем решительно назвал заранее обреченным на провал.
   Горожане то и дело останавливались, чтобы поглазеть на младшего Маниакиса, быстро шагавшего по улочкам Каставалы. За долгие годы он привык к подобному вниманию – людей всегда интересовало, чем занимается сын губернатора. Но теперь он уже не был просто сыном губернатора…
   – Слава тебе, Маниакис Автократор, победитель! – раздался чей-то возглас.
   Он поднял руку в ответном приветствии. Громкие крики со всех сторон повторялись снова и снова, хотя любому было ясно, что подобные знаки почтения пока преждевременны. Лишь после того, как экуменический патриарх совершит обряд помазания и коронации в Высоком храме столицы, Маниакис получит формальное право носить титул Автократора империи. Но наивный энтузиазм доброжелателей трогал его очень мало. Ведь если он не сумеет в самом скором времени действительно стать Автократором, ему придется умереть. Вот и все. Другого выбора у него уже не было.
   Толпы матросов, наполнявшие улицы Каставалы с тех пор, как Маниакисы созвали их сюда со всей Калаврии, исчезли. Сейчас все моряки находились на своих кораблях. Что ж, если ветер будет благоприятным, флот поднимет паруса уже сегодня после полудня. Если нет… Даже отплытие может оказаться нелегким делом. Маниакис допускал такую возможность. Всегда следует рассчитывать на самое худшее, подумал он, и тогда никакие случайности не застанут тебя врасплох.
   Копье с черепом Хосия – грозное предупреждение врагам Генесия, – больше пяти лет мозолившее всем глаза у входа на главный пирс, наконец исчезло оттуда.
   Маниакис приказал перенести его на борт своего флагмана. Прежде мало кто питал теплые чувства к клану Ликиния, но все познается в сравнении. Особенно когда приходится сравнивать с таким кровавым тираном, как Генесий. А потому, чтобы привлечь как можно больше сторонников, было просто необходимо объявить своей целью отмщение за павшую династию. “Проклятый Шарбараз”, – раздраженно пнув комок грязи, подумал Маниакис. Царь Царей тоже на всех углах трубил о том, что его единственная цель – отмщение за Ликиния. Это действовало. Даже Маниакис, знавший больше других, иногда спрашивал себя, не может ли каким-то чудом тот рядившийся в императорскую тогу видессиец, которого Шарбараз таскал повсюду в своей свите, не может ли он и в самом деле оказаться Хосием, сыном Ликиния. Но если раньше Маниакис втайне склонялся к тому, чтобы признать самозванца, – просто в качестве средства, способного избавить Видессию от Генесия, – то теперь, хвала Фосу, подобный отвратительный выбор перед ним больше не стоял.
   Маниакис переименовал самый мощный корабль своего флота. Новое имя флагмана было “Возрождающий” – явный намек на то, что вместе с ним в Видессию придут надежды на лучшее будущее. Среди судов, стоящих в гаванях Ключа, “Возрождающий” показался бы кораблем среднего размера, а в имперском флоте столицы место нового флагмана оказалось бы еще более скромным. А потому Маниакис и его родичи отдавали себе отчет в том, что если военный флот империи не захочет примкнуть к поднятому ими восстанию, то мятеж будет быстро и легко подавлен.
   Усилием воли Маниакис запретил себе даже думать о возможности поражения. Отвечая на приветствия, он твердым шагом подошел к месту, где был ошвартован “Возрождающий”. На причале, неподалеку от флагмана, уже находился иерарх Каставалы, облаченный в роскошную, шитую золотом мантию с голубым кружком, знаком Фоса-солнца, на левой стороне груди. Он возносил молитву благому и премудрому Господу, прося провести флагман невредимым сквозь все предстоящие сражения. За спиной иерарха два клерика низшего ранга в простых серых рясах размахивали кадилами, из которых курился дымок, напоенный сладким ароматом корицы и острым, горьковатым запахом мирта.
   – Добрый день, святой отец, – сказал Маниакис, поклонившись иерарху.
   – Воистину добрый, величайший, – ответил тот.
   Духовный пастырь Каставалы был иссохшим человеком весьма преклонных лет. Звали его Грегорий. Блестящий, наголо обритый череп довершал сходство высокочтимого Грегория со скелетом. Слова иерарха приличествовали ситуации, но тон оставлял желать лучшего. Как и пристальный, полный скрытого подозрения взгляд, коим святой отец одарил будущего Автократора.
   Маниакис вздохнул. Старец не впервые бросал на него такие взгляды. Иерарх питал справедливые сомнения насчет его правоверности. Было общеизвестно, что старший Маниакис в своем поклонении Фосу следовал догме васпураканского учения, согласно которой первым человеком, созданным благим и премудрым Господом, был Васпур, а потому все произошедшие от него васпураканцы являлись князьями по праву рождения.
   С точки зрения видессийцев, подобное учение было ересью. Хотя младший Маниакис родился в семье, где вера его предков не подвергалась сомнению, он рос среди видессийцев, столь же истово отвергавших эту догму, сколь свято верил в нее его отец. Но одно младший Маниакис знал наверняка: если уж он вознамерился натянуть алые сапоги Автократора и править видессийцами, ему придется ублажать не одного только экуменического патриарха, но и всех, кто принадлежит к той же конфессии. Он просто не мог позволить, чтобы у сторонников Генесия появилась возможность вопить на всех углах, что Маниакис еретик.
   Он простер руки к солнцу и проговорил нараспев:
   – Будь благословен, Фос, владыка благой и премудрый, милостью твоей заступник наш, пекущийся во благовремении, да разрешится великое искушение жизни нам во благодать.
   Вслед за ним слова символа веры повторил Грегорий, потом два клерика, а затем все остальные. Это вовсе не помешало иерарху вновь бросить на Маниакиса взгляд, исполненный подозрения: ведь васпураканцы читали символ веры точно так же, как и правоверные видессийцы.
   Но по-видимому, иерарх, хотя и неохотно, все же пришел к выводу, что сейчас не время обсуждать возможные разногласия. Старец вновь простер руки к солнцу:
   – Да не оставит своими милостями Господь наш, благой и премудрый, тебя и всех тех, кто ныне отправляется с тобой в море! Да увенчается поход ваш великой победой! Да поможет вам Фос вернуть Видессии великую славу, которой она так долго была лишена! Да будет так!
   – Да будет так! – эхом отозвался Маниакис. – Благодарю тебя, святой отец!
   Что ж. Даже такой непреклонный в вопросах веры прелат, как Грегорий, предпочел не нырять на дно помыслов и убеждений Маниакиса – по той простой причине, что правоверный до мозга костей Генесий был скор на расправу не только с теми, кто придерживался иных религиозных взглядов, но и со своими единоверцами.
   Маниакис поднялся по трапу на палубу “Возрождающего”. Матросы и их командиры встретили его громкими приветственными возгласами, к которым не замедлили присоединиться стоящие там же Курикий и Трифиллий. Следуя совету отца, Маниакис распределил столичных сановников по разным кораблям, сообщив ноблям, что не хотел бы потерять их всех сразу в случае катастрофы. Доля правды в этом имелась. Но куда более важной причиной было то, что он желал избежать возможных интриг.
   Но вот к нему приблизился трубач с длинным бронзовым горном в руках и остановился рядом, ожидая знака. Окинув гавань взглядом, Маниакис убедился, что все корабли готовы к отплытию, и кивнул трубачу. Тот глубоко вдохнул и поднес горн к губам; его щеки надулись, словно воздушный мешок на горле лягушки, изготовившейся к своему концерту. Сигнал, сыгранный им на едином дыхании, означал: “Мы начинаем!"
   Матросы, убрав швартовы, попрыгали на палубы кораблей. Командиры гребцов прокричали команду своим людям. Гребцы, мощные мужчины с квадратными плечами и огромными загрубевшими ладонями, привстали со своих скамей, сделали первый гребок и опустились обратно. Привстали, сделали следующий гребок, опустились. Привстали… Их просторные штаны сзади были обшиты кожей – материя протерлась бы насквозь за каких-нибудь полдня.
   "Возрождающий” начал отходить от пристани. Корабль слегка покачивало на легкой волне. Со времени переезда на Калаврию Маниакису почти не случалось выходить в море. Качающаяся под ногами палуба заставляла его ощущать себя не в своей тарелке. К горлу подступила тошнота, как случается на суше во время подземных толчков. Но землетрясения обычно длятся недолго, а палуба будет ходить под ногами много дней… Маниакис вспомнил способ, облегчавший ему жизнь в те дни, когда его семейство, отправленное Ликинием в почетную ссылку, плыло на Калаврию. Он представил себе, что едет верхом на мерно шагающей лошади. Это помогало тогда, помогло и сейчас: готовый взбунтоваться желудок утихомирился.
   Едва “Возрождающий” отошел от пирса на дальность полета стрелы, как один из матросов стремительно бросился к фальшборту и повис на нем, высунув голову далеко за ограждение. Приятели принялись потешаться над беднягой. Маниакис подумал было, что тот слишком занят своим делом, чтобы заметить эти насмешки. Но нет. Закончив, матрос присоединился к товарищам, сказав с достоинством:
   – Ну вот, дело сделано. Теперь я в полном порядке до самого конца плавания. Если на то будет воля Фоса.
   Чтобы легче было поддерживать ритм, гребцы хриплыми голосами затянули песню. Маниакис прислушался, узнал слова и невольно ухмыльнулся. Пехотинцы пели песенку про маленькую птичку с большим желтым клювом, когда маршировали; матросы – когда гребли. Интересно, подумал он, неужели счетоводы поют то же самое, пытаясь свести свои счета с точностью до последнего медяка?
   У каждого исполнителя этой песенки имелся свой вариант. Морскую версию Маниакис слышал впервые. Птичка, по милости гребцов, лихо выкидывала одну весьма соленую шутку за другой.
   Но, взглянув на Курикия, он решил, что счетоводы все же вряд ли поют про птичку, марая перьями пергамент. Хранителя имперской сокровищницы просто невозможно было представить себе напевающим что-либо подобное. Разве что под угрозой смертной казни. Даже смуглая кожа не могла скрыть, что лицо Курикия сделалось совершенно зеленым. Почти как у того моряка, которого стошнило за борт, когда “Возрождающий” покидал место стоянки в порту.
   – Сегодня почти все наши люди в прекрасном расположении духа, не так ли, высокочтимый Курикий? – спросил Маниакис, подойдя поближе к казначею.
   – О да, величайший, – ответил тот настолько бодро, насколько смог. Курикий был маленьким тщедушным человечком, и громкие непристойные куплеты потрясали беднягу не только в переносном, но и в самом прямом смысле. – О да. Большинство из них воодушевлены до крайности!
   Жалкая попытка казначея продемонстрировать энтузиазм заставила Маниакиса устыдиться, что он поддразнил будущего тестя. Он отвернулся и посмотрел на корму флагмана. Налетевший порыв ветра распушил его бороду, отбросил пряди волос со лба. Вздохнув, Маниакис сказал:
   – Если придется бороться со встречным ветром до самого Опсикиона, то их воодушевление быстро иссякнет. Долгий переход под веслами на таком корабле в открытом море – тяжелая штука.
   – А разве такое вообще возможно? – В голосе Курикия прозвучала озабоченность.
   – О да, – невольно передразнив его, ответил Маниакис. – Даже… – Он замолчал.
   "Даже такому неопытному моряку, как я, это хорошо известно”. Так должен был прозвучать остаток фразы. Курикий порывисто вздохнул, стараясь скрыть вспыхнувшее раздражение. Конечно, казначей не силен в мореплавании, но восстановить проглоченные будущим зятем слова для опытного царедворца не составило никакого труда. Недовольный своей промашкой, Маниакис насупился, отвернулся и стал смотреть, как постепенно исчезают вдали берега Калаврии.
   Город и порт уже пропали из вида, но еще можно было различить очертания резиденции на холме над Каставалой. “Интересно, отчего так?” – лениво шевельнулась мысль в голове Маниакиса. Маги из Чародейской коллегии Видесса наверняка знают ответ. Если он возьмет столицу, надо бы не забыть задать им этот вопрос. Нет, встряхнувшись, поправил он себя. Не если, а когда. Когда.

   * * *

   Паруса над головой Маниакиса полоскались и громко хлопали под порывами свежего бриза. Ветер, сменивший направление с западного на южное, наконец позволил калаврийскому флоту идти галсами. Но сейчас Маниакис не обращал никакого внимания на издаваемые парусами звуки. Теперь его интересовало только одно: темно-зеленая линия, отделявшая на западе небо от моря.
   То были холмы над Опсикионом.
   Как раньше постепенно исчезала за горизонтом Калаврия, так теперь из-за него постепенно поднимался материк. Вскоре стали заметны далекие отблески солнечных лучей, отражавшихся от позолоченных куполов храмов Опсикиона. По таким вспышкам любой моряк издалека узнавал, что корабль приближается к одному из городов Видессийской империи.
   Если сравнивать с Видессом, Опсикион выглядел довольно невзрачно. Но по сравнению с Каставалой он казался блестящей столицей. В отличие от Каставалы, вокруг него поднимались внушительные, почти неприступные каменные стены. Лет полтораста назад, когда несметные полчища диких кочевников Хамора выплеснулись из бескрайних Пардрайянских степей и принялись опустошать восточные земли империи, их орды проникали далеко на юг. С тех самых пор вокруг видессийских городов начали возводить такие стены.
   Ныне хаморы разделились на три части, каждая из которых образовала некое подобие государства. Хатриш, находившийся ближе всего к Опсикиону, полностью подпал под влияние Видессии; Татагуш не имел с империей общих границ; Кубрат лежал на севере, между рекой Астрис и Видесским морем. Кубраты, какими бы дикарями они ни казались цивилизованному человеку, были великолепными воинами и кочевали в степях, лежащих в тревожной близости от столицы империи, города Видесса.
   Маниакис издали заметил, что в порту Опсикиона поднялась суматоха. Наверно, дозорные со сторожевых башен заметили приближающийся флот. Хотя на всех калаврийских кораблях были подняты видессийские флаги с золотым кругом солнца на голубом полотнище, ему и в голову не пришло упрекнуть защитников Опсикиона за поднятую тревогу. Во-первых, такие флаги могли поднять пиратские корабли, чтобы под их прикрытием безнаказанно приблизиться к городу. Во-вторых, в нынешнее смутное время даже корабль под видессийским флагом запросто мог оказаться вражеским. Собственно, так оно и было, если Опсикион сохранил верность Генесию.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация