А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Молот и наковальня" (страница 42)

   – Так прав я или нет? Скажи!
   – В чем? Насчет чудес или насчет хорошеньких девушек? – Собственное язвительное замечание вдруг заставило помрачнеть самого Маниакиса.
   За время, прошедшее после смерти Нифоны, ему случилось овладеть двумя прислужницами. Всякий раз, поднимаясь с ложа, он испытывал стыд, но, подобно своему кузену, Маниакис чувствовал бы себя еще хуже, приняв обет воздержания.
   – Да, насчет чудес ты прав, – невесело согласился он. – Мне продолжать? Ибо я могу закончить твою мысль за тебя.
   – Зачем? Раз уж я тут, то и сам прекрасно справлюсь, – ответил Регорий. – Учитывая, какую кучу дерьма оставил после себя Генесий, сделать за первые два года твоего правления что-либо, достойное упоминания, было бы поистине чудом. Фос такого чуда не ниспослал. Ну и что?
   – Ты рассуждаешь в точности как мой отец, – заметил Маниакис. – Но если бы макуранцы умели строить боевые корабли, за эти два года империя уже пошла бы ко дну. Остается только надеяться, что столица выдержит осаду.
   – Взять Видесс приступом невозможно, – уверенно сказал Регорий.
   – Ты опять прав, – согласился Маниакис, храня каменное выражение лица. – Должно произойти великое чудо, чтобы такое случилось. Но может, богу макуранцев будет угодно сотворить для них это чудо?
   Регорий начал было возражать, потом замолчал, внимательно посмотрел на угрюмого Автократора и улыбнулся.
   – Ты едва не поймал меня на слове, – сказал он. – Но во-первых, бог Макурана лишь фикция, существующая в воображении самих макуранцев, а во-вторых, я не думаю, что вся империя настолько погрязла в грехах, чтобы Фос позволил Скотосу подняться из его ледяной преисподней и расправиться с Видессией таким ужасным способом. Раз уж солнце снова начало подниматься все выше и выше после прошлого Праздника Зимы, значит, нам снова предоставлен шанс на лучшее будущее. Или я очень ошибаюсь.
   – Будем надеяться, что ты не ошибся. – Маниакис торжественно очертил у сердца магический знак. – Хорошо. Если мы не можем остановить Абиварда на реке Аранда, значит, его нельзя остановить нигде между Арандом и Акросом. Но возможно ли остановить его у Акроса, используя уже выполненные там фортификационные работы? – Автократор спрашивал не Регория; он спрашивал самого себя, но его кузен не слишком охотно ответил:
   – Маловероятно. А ты как думаешь?
   – В точности так же, – ответил Маниакис, ощутив внезапную сухость во рту, будто ему предстояло огласить смертный приговор. – Зачем же мы тогда тратили время и наши скудные средства, восстанавливая Акрос? – Не “мы”, а я, мысленно поправил он себя; ведь приказы отдавал Автократор. Он с такой силой ударил кулаком по карте, что руку пронзила острая боль. – Я опять сделал ту же ошибку, какую делал множество раз с тех пор, как натянул алые сапоги: переоценил имеющиеся в моем распоряжении силы.
   – Сделанного не воротишь, – сказал Регорий. – Но что дальше? Ты намерен переправить через пролив подкрепления, чтобы защитить восстановленный город? Или нет?
   – Проверяешь, намерен ли я, несмотря ни на что, без конца повторять одну и ту же ошибку? – невесело осведомился Маниакис.
   – Ну, раз уж ты изволил это заметить, – да! Проверяю. – Смутить Регория было невозможно.
   – У тебя сделался такой же скверный характер, как у моего отца, – сказал Маниакис. – Но на него давит нелегкий груз прожитых лет, а какие смягчающие обстоятельства есть у тебя?.. Но я не ответил на твой вопрос. Нет, я не собираюсь приносить напрасные жертвы, защищая Акрос. Если Абивард так жаждет снова захватить этот город, пусть захватывает.
   Регорий кивнул, бросил задумчивый прощальный взгляд на карту и вышел из кабинета. Маниакис еще некоторое время разглядывал расчерченный условными линиями пергамент. Равнины и холмы, дороги и тропы; утерянные провинции, где ныне его слово не имело никакого веса… Затем он подошел к дверям, подозвал служителя и потребовал вина.
   Этим вечером Автократор напился как сапожник.

   * * *

   "Возрождающий” тихо покачивался на мелкой волне. На западном берегу Бычьего Брода собралась толпа макуранцев, осыпавших моряков насмешками. На исковерканном видессийском они приглашали своих врагов высадиться на ласковый золотой песок пляжа.
   – Мы будем рады приветствовать вас! – громко выкрикнул один из макуранцев. – Добро пожаловать! Вы никогда не забудете о нашем великом гостеприимстве! До самого конца вашей жизни, который уже недалек! – Оратор злорадно оскалился; где-то в глубине его густой черной бороды сверкнули ослепительно белые зубы.
   – Метните в них пару дротиков, – сказал Маниакис, повернувшись к Фраксу. – Надо заставить их подавиться собственными насмешками.
   – Слушаюсь, величайший, – ответил друнгарий и отдал приказ морякам.
   Один из них тут же зарядил катапульту дротиком толщиной в палец и длиной в руку крепкого мужчины. Остальные принялись крутить ворот, отводя назад поскрипывавшие и постанывавшие от напряжения метательные рычаги. Фракс тем временем отдавал команды гребцам, разворачивавшим “Возрождающий” так, чтобы толпа макуранцев оказалась на линии выстрела.
   – Пли! – выкрикнул друнгарий, улучив момент, когда волна слегка приподняла нос корабля.
   Катапульта рявкнула и взбрыкнула, словно взбесившийся осел. Дротик просвистел над водой; с берега донесся истошный вопль – снаряд пронзил одного из железных парней. Подбадривая друг друга радостными криками, моряки стали готовить катапульту к новому выстрелу.
   Маниакис думал, что макуранцы сразу разбегутся; вместо этого те из них, у кого были луки, подбежали к самой кромке берега и выпустили по “Возрождающему" град стрел. Но все стрелы упали в воду, едва преодолев половину расстояния до цели. Теперь уже моряки принялись осыпать врагов язвительными насмешками.
   – Пли! – снова скомандовал Фракс. На сей раз все, кто был на борту корабля, включая Маниакиса, застонали от разочарования: дротик пропал зря, не поразив ни одного макуранца. Зато неприятельские воины наконец поняли, насколько серьезна угроза, и сыпанули во все стороны, словно стайка перепуганных воробьев. Увидев это, Маниакис перестал изрыгать проклятия, сменив их на восторженные вопли. Да, в схватке один на один видессийские воины не могли надеяться на победу над железными парнями. Но и те ничего не могли противопоставить своим врагам, когда им приходилось иметь дело с военным флотом империи.
   – Отныне мы снова правим западными землями! – воскликнул Автократор. Моряки в изумлении воззрились на него. Тогда он добавил:
   – Во всяком случае, той их частью, которая лежит на расстоянии двух полетов стрелы от побережья!
   Моряки засмеялись, чего Маниакис и добивался. Фракс, как всегда оставшийся серьезным и невозмутимым, предложил:
   – Если на то будет соизволение величайшего, я прикажу дромонам патрулировать как можно ближе к берегу, чтобы они могли обстреливать вражеских воинов, осмелившихся слишком близко подойти к воде.
   – Отдай такой приказ, – сказал Маниакис. – Пусть макуранцы усвоят, что мы не намерены безропотно уступать наши земли Абиварду и Царю Царей. Даже если мы не сможем пока нанести им серьезного ущерба, такое напоминание собьет с них спесь.
   Автократор надеялся, что дротики, поражающие макуранцев на расстоянии, исключавшем ответный обстрел из луков, заставят макуранцев держаться достаточно далеко от воды. Тогда у него появилась бы возможность безнаказанно высаживать небольшие конные отряды для рейдов по тылам врага. Но Абивард заупрямился, и его люди принялись устанавливать на берегу собственные катапульты, метавшие большие камни, достаточно увесистые для того, чтобы в случае прямого попадания отправить на дно любой дромон. Но ответный ход неприятеля не увенчался успехом. Механики Абиварда не привыкли стрелять по целям хоть чуть более подвижным, чем крепостные стены, а тем более по целям, которые не просто двигались, но двигались быстро, предпринимая специальные маневры, чтобы избежать попадания.
   Напротив, видессийцы, привыкшие к битвам на море, не испытывали никаких затруднений при стрельбе по неподвижным вражеским катапультам. Им удалось серьезно повредить несколько метательных устройств, а заодно перестрелять уйму вражеских механиков, которые эти устройства обслуживали, пока Абивард наконец не понял, что ввязался в заранее проигранную игру, и не убрал с берега уцелевших людей и уцелевшие механизмы.
   Вскоре выпал первый снег. Маниакису хотелось несовместимого: с одной стороны, он от всей души желал макуранцам позамерзать во время зимовки в Акросе, с другой – молил Фоса, чтобы зима не оказалась слишком суровой. Ведь если Бычий Брод замерзнет, у Абиварда появится прекрасная возможность отомстить за унизительный, хотя и небольшой урон, нанесенный его армии моряками. Автократор искренне жалел о том, что отцу вздумалось рассказать ему историю о случившейся в стародавние времена небывало морозной зиме.
   Он снова принялся обучать своих воинов, используя, как и прежде, поле, начинавшееся сразу за южной городской стеной. А макуранцы, как и прошлой зимой, пытались проследить со своего берега, что же на этом поле происходит. Однако теперь дромоны немедленно обращали наблюдателей в бегство. Маниакис всякий раз испытывал мрачное удовлетворение, наблюдая, как очередной вражеский лазутчик улепетывает, едва завидев приближающийся дромон.
   Не кто иной, как угрюмый Цикаст, однажды сказал:
   – Что ж, величайший, теперь твои воины больше похожи на настоящих бойцов, чем год назад. Да и численный состав твоего войска заметно возрос. – Впрочем, генерал остался верен себе, добавив:
   – Но достаточно ли они уже хороши и достаточно ли их много? Вот в чем вопрос.
   – Вопрос, на который пока нет ответа, – согласился Маниакис, вглядываясь из-под руки в противоположный берег Бычьего Брода.
   Сегодня никого из макуранцев не было видно; по проливу спокойно скользил дромон, не останавливаясь, чтобы отогнать от воды людей Абиварда. Но Автократор знал: они никуда не делись. Они там, в Акросе. И дымы, поднимавшиеся над городком, исходили не только от лагерных костров. Макуранцы из кожи вон лезли, чтобы не оставить в Акросе камня на камне.
   – Думаю, вы зададите им перцу, когда придет весна. – Голос Цикаста звучал так, словно он не столько надеялся на какие-либо военные успехи, сколько делал окончательное умозаключение о характере своего суверена.
   – До весны надо дожить. А пока она за тысячу миль отсюда. И за тысячу лет. – Маниакис пнул ногой пучок пожухшей, мертвой травы. Его, подобно неизлечимой язве, грызло чувство гнетущей безысходности. – Больше всего мне хотелось бы обрушиться на врага прямо сейчас. Вышвырнуть его с нашей земли одним могучим, молниеносным ударом.
   – Однажды ты уже попытался сделать это, величайший. Исход той попытки может считаться благоприятным, лишь если встать на точку зрения неприятеля.
   Цикаст высказывался скорее как литератор, критикующий неудачное творение собрата по перу, нежели как генерал, комментирующий военную кампанию. Маниакис взглянул на него с невольным уважением. Столь нелицеприятное высказывание в адрес суверена свидетельствовало либо о смелости и честности генерала, либо о такой твердой уверенности в своей правоте, которая помешала Цикасту сообразить, что Маниакис может затаить на него обиду.
   Казалось, генерал не понимает, насколько ненавистно Автократору всякое напоминание о том, что он пока не в силах дать сражение войскам Абиварда. Маниакис почувствовал себя немного лучше, вновь оказавшись в стенах города. Отсюда он при всем желании не мог увидеть Бычий Брод. Здесь можно было притвориться, что западные провинции до сих пор платят налоги в имперскую казну, до сих пор признают его своим правителем.
   Продолжая свой путь по улицам столицы, Маниакис убедился, уже не в первый раз, что даже здесь невозможно долго обманывать себя. Находясь в дворцовом квартале, любой мог видеть столбы дыма, поднимавшиеся над Акросом; их было невозможно спутать с дымом, летевшим в небо из тысяч и тысяч очагов самого Видесса…
   – Пусть этот Цикаст провалится в ледяную преисподнюю! – сказал Регорий, стараясь отвлечь Маниакиса от его забот. – Он из породы людей, всегда готовых упрекнуть лимон за излишнюю сладость.
   Что верно, то верно, подумал Маниакис, но его настроение не улучшилось Не получив ответа, Регорий возмущенно фыркнул, обиженно надулся и покинул резиденцию.
   – Не прикажешь ли подать вина, величайший? – спросил возникший из ниоткуда Камеас. Автократор лишь досадливо помотал головой.
   В обязанности постельничего входило умение скрывать обиду и раздражение. Что он и сделал, причем весьма подчеркнуто. Интересно, подумал Маниакис, как все это скажется на сегодняшнем ужине? Наверно, никак, решил он, ведь обслуживание императора было предметом особой гордости Камеаса.
   – Приятно, когда человеку есть чем гордиться, – пробормотал Маниакис.
   Ему самому гордиться было нечем. Все начинания, на которые он потратил бездну времени, усилий и золота в течение весны и лета, разлетелись вдребезги за несколько осенних недель. Быть может, следующей весной дела пойдут лучше? Или наоборот, весеннее улучшение погоды лишь послужит прологом к длинной череде новых катастроф?
   Он прошел в кабинет, где проводил немало времени в попытках как-то уравнять жалкие ручейки сборов, поступавших в казну, с потоками необходимых трат, тут же ее опустошавших. Конечно, у него появился новый, хотя довольно чахлый, сочившийся тонкой струйкой источник поступлений золота – налоги, собранные в ближайших к Видессу землях западных провинций, зато о новом ограблении храмов не могло быть и речи; во всяком случае, в этом году. Да и не так уж много драгоценностей осталось в их сокровищницах. А значит, придется снизить выплаты воинам либо вновь уменьшить содержание золота в монетах, что по сути означало то же самое.
   Если он прекратит платить всем, кроме солдат… Где тогда взять чиновников для сбора налогов в следующем году? Если добавить еще меди во вновь отчеканенные золотые, то люди начнут припрятывать старые, полновесные монеты, изымая их из обращения, а следовательно, замрет всякая торговля, отчего сильно уменьшатся сборы и налоги следующего года. Замкнутый круг… Кто-то осторожно постучал в двери.
   – Убирайся! – прорычал Маниакис, не отрывая глаз от регистра. Наверно, опять явился Камеас, со своими неуклюжими попытками поправить настроение господина, подумал он.
   – Отлично, я удаляюсь! – произнес голос, явно не принадлежащий Камеасу.
   Узнав интонацию Лиции, Маниакис резко поднял голову, разом позабыв весь приход и расход. В столице осталось не так уж много людей, чье присутствие не раздражало Автократора.
   – Извини. Голова кругом. Входи же! – Лиция уже закрывала дверь. Маниакис подумал даже, что она пропустит мимо ушей его приглашение, ведь упрямство – их общая фамильная черта. – Если ты не останешься, дражайшая кузина, – поспешно добавил он, – я немедленно повелю тебе предстать перед Автократором, дабы держать ответ по обвинению в оскорблении величайшего путем дерзостного, вызывающего неповиновения его приказам. – Маниакис надеялся, что его слова развеселят Лицию, а не разозлят ее еще больше. Он угадал.
   – Только не это! – воскликнула она. – Все, что угодно, только не это! Пощади, величайший! Я нижайше умоляю о прощении! – Она сделала вид, что пытается сотворить полный проскинезис.
   – Не надо! – возопил Маниакис. – Ради Господа нашего, благого и премудрого, прекрати немедленно!
   Оба непроизвольно расхохотались, а затем опасливо взглянули друг на друга. После смерти Нифоны они соблюдали особую сдержанность, встречаясь друг с другом, да и встречи эти случались нечасто. Маниакис вздохнул, сердито нахмурился и тряхнул головой:
   – Я частенько вспоминаю о годах, проведенных в Каставале. И знаешь, что? Те времена теперь кажутся мне не такими уж плохими. Во всяком случае, мне не приходилось пугливо озираться всякий раз, когда у меня возникало желание поговорить с тобой. И я мог сколько угодно смотреть на море, не опасаясь увидеть за ближайшим проливом полчища макуранцев, разносящих в клочья все, что им подвернется под руку. – Он снова вздохнул. – Если вдуматься, то мне и сейчас было бы лучше там, чем здесь.
   – Надеюсь, ты никогда не повторишь этих слов при своем отце, – предостерегающе произнесла Лиция. – Услышав подобное, он немедленно надерет тебе уши, даже не оглянувшись на твои алые сапоги. И я не стану его осуждать. Разве ты сможешь изгнать макуранцев из западных провинций, если вернешься на Калаврию?
   – А смогу ли я изгнать их, оставаясь здесь? Всякий раз, натаскивая солдат на плацу под стенами Видесса, я вынужден смотреть на дым вражеских костров, поднимающийся над Акросом. Они уютно устроились на зимовку в самом сердце империи, а я не осмеливаюсь предпринять против них ничего, кроме незначительных вылазок, подобных укусу комара.
   – В сердце империи врагов еще нет, – заметила Лиция. – Сердце империи – ее столица, и здесь пока распоряжаемся мы. А раз сердце империи бьется, значит, можно надеяться на возрождение всего остального организма, независимо от того, насколько плохо сейчас обстоят дела на западе.
   – Так говорят все. В первую очередь, так должен думать Автократор. Но иногда я начинаю сомневаться, – ответил Маниакис.
   Он вдруг представил себе, как возвращается на Калаврию, оставив позади ежедневные ненавистные ему напоминания о том, сколь низко пала Видессийская империя… Одна мысль о такой возможности показалась ему слаще меда. Ведь там, в старой крепости, гордо возвышающейся над Каставалой, он мог бы представлять себе ситуацию такой, какой ей надлежало быть, а не такой, какой она ныне была; он смог бы править империей оттуда, не обременяя себя теми ежедневными неотложными заботами, которые делали его жизнь в столице почти невыносимой. Но изложить Лиции свое видение тех преимуществ, какие может принести управление империей с Калаврии, он не успел.
   – Правильно говорят! – воскликнула она. – Ибо это святая правда! Нигде и никогда в мире не было и нет другой столь могучей крепости, другого столь удобного, безопасного порта. И потом, подумай: если ты бросишь на произвол судьбы Видесс, разве ты можешь рассчитывать, что твои подданные не бросят на произвол судьбы тебя?
   Маниакис задумался. Лиция права. Более чем права. Если непостоянные и обидчивые горожане в его отсутствие призовут нового Автократора, то власть такого человека, кем бы он ни был, приобретет видимость законности, ибо в его руках окажется столица, ее крепостные стены, дромоны имперского флота… В конце концов, даже Генесий сумел удержаться у власти более шести лет, обладая этими преимуществами.
   Решив оставить на время мечты о Калаврии, Маниакис сказал:
   – Наверно, ты права. Я однажды уже говорил тебе, что ты вполне могла бы стать севастой. Правда, тогда ты на меня разозлилась…
   – Если ты намерен повторить свои слова, я разозлюсь снова, – резко ответила Лиция. Судя по тону, она действительно не на шутку разозлилась. – Столичная чернь скорей простит тебе отъезд на Калаврию, чем подобное назначение, так к чему об этом рассуждать? К тому же, – неохотно добавила она, – мой брат превосходно справляется со своими обязанностями.
   Маниакис поднялся из-за стола, на котором кучами громоздились регистры, долговые расписки и запросы на золото, которого не было в наличии. Он был рад любому поводу сбежать из-за этого стола. Подойдя к Лиции, он обнял ее за плечи:
   – Прости меня, я просто не в духе. Ведь с того момента, как мы прибыли в Видесс, все продолжает рушиться прямо на глазах. Мне не следовало называть свой флагман “Возрождающим”. Теперь такое название звучит злой насмешкой, не то надо мной, не то над всей империей.
   – Успокойся, – ответила Лиция, обняв Маниакиса. – Рано или поздно все образуется.
   В морских сражениях, через которые ему пришлось пройти до того, как овладеть Видессом, Маниакису не раз приходилось видеть барахтавшихся в воде людей, которые из последних сил цеплялись за свою последнюю надежду – обломки разбитых кораблей. Такой надеждой для Автократора сейчас была Лиция, ведь она продолжала верить в него, несмотря на то что его собственная вера в свои силы почти иссякла.
   Вдруг он остро, пронзительно ощутил, что сжимает в объятиях зрелую женщину. А спустя мгновение уже Лиция почувствовала, как тело ее двоюродного брата отозвалось на их близость. Маниакис не знал, он ли первый опустил голову или Лиция слегка запрокинула лицо, но их губы слились в долгом поцелуе. Трудно сказать, чего в этом поцелуе было больше: страсти или отчаяния… Наконец они слегка ослабили объятья.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 [42] 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация