А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Молот и наковальня" (страница 24)

   – Величайший! – дрожащим голосом вопросил один из евнухов. – А где же достопочтеннейший Камеас?
   Маниакис слегка скривился, но на этот вопрос, как и на множество других столь же неприятных вопросов, по его мнению, следовало отвечать прямо.
   – Если удача повернулась к нему лицом, то сейчас он в плену у кубратов. Если нет… – Ему показалось, что развивать эту тему не стоит.
   Евнух опустил глаза долу и долго разглядывал ступени парадной лестницы.
   – Ну, ежели считать, что оказаться в плену у варваров – лучшая доля, – пробормотал он наконец, – да убережет нас Фос от худшей!
   Отпустив воинов, сопровождавших его по городу, и воздав по достоинству тем бойцам, которые сражались с ним бок о бок, а затем делили все тяготы бегства из-под Имброса, Маниакис прошел в резиденцию. Там, привлеченная необычным столпотворением, его уже ждала Нифона. Выражение ее лица лучше любых слов объяснило Маниакису, как убого выглядит он со стороны.
   – Я в полном порядке, – поспешил сказать он. – Просто я голоден, очень устал, грязен, как навозный червь, и дурно одет. Мне очень хотелось бы, чтобы остальные новости были не хуже тех, какие я только что сообщил о себе, но… – И он буквально в нескольких словах еще раз повторил историю о предательстве кагана Этзилия.
   Пальчик Нифоны описал магический круг солнца над ее левой грудью.
   – Главное, что ты жив и в безопасности, – прошептала она. – Все остальное не имеет ровным счетом никакого значения.
   – Верно, я жив и в безопасности, – повторил Маниакис и впервые за долгое время поверил этому сам.
   Каждое мгновение каждого дня с тех самых пор, как Этзилий преподнес ему коварный сюрприз, Маниакис чувствовал себя зверем, которого вот-вот затравят следующие за ним по пятам охотники. Его спасли только удача и неусыпная бдительность. И эта бдительность за несколько кратких дней въелась в его душу куда глубже, нежели грязь в его одежду. Помолчав немного, он с горечью произнес:
   – Но потеряно слишком многое и слишком многие: Багдасар, Камеас, дань, которую я вез кагану, дабы купить мир, несчастные клерики, которые должны были благословить сей мир, мимы и даже прекрасные кони, которыми я надеялся усладить взор Этзилия. Потеряно все!
   Нифона снова очертила круг солнца у своей груди:
   – Лишь бы уцелел человек, который, миновав узкий, словно лезвие ножа, мост-чистилище, сможет приобщиться к свету, даруемому нам Фосом. А что касается коней и сокровищ, так на то ты и Автократор. Стоит захотеть, и ты снова добудешь все это!
   – Если бы это было так легко! – воскликнул Маниакис, горько засмеявшись. – Если бы я мог просто приказать доставить требующееся из тайной кладовой или, произнеся пару заклинаний, сотворить прямо из воздуха! Но я не кудесник и понятия не имею, где добыть столь необходимое империи золото!
   – Мой отец – главный имперский казначей, – сказала Нифона, словно напоминая ребенку вещь, которую тому давно следовало бы запомнить. – Поговори с ним, и он добудет для тебя золото.
   Маниакис говорил с Курикием, и не однажды. Основная тема разговоров с тестем сводилась к тому, что имперская казна пуста, как дырявый карман нищего, а кроме того, катастрофически упало поступление ежегодных налогов. Удивляться тут нечему: сказывались долгие годы гражданской войны и непрерывного вторжения иноземцев, которые не только разрушали весь жизненный уклад империи, но и мешали сборщикам налогов попасть в земли большинства отдаленных провинций. И покуда хотя бы часть иноземных захватчиков не будет изгнана, правительству империи придется соразмерять свои расходы с мизерными доходами, подбирая жалкие крохи, которыми побрезговали грабители.
   Но объяснять все это Нифоне не было никакого смысла. Поэтому Маниакис просто сказал:
   – Мы сделаем все, что в наших силах. Если сможем, сделаем больше. Что же касается лично меня, то мне необходимы ванна, добрый обед и недельный сон.
   Ротруда посмотрела бы на него искоса и лукаво спросила: “И только”?
   Но Ротруда была далеко. И лишь в его воспоминаниях жили ее слова, ее речь с сочным, певучим халогайским акцентом. Нифона же просто кивнула с озабоченным видом. Маниакис беззвучно вздохнул. Мы сделаем все, что в наших силах, подумал он. Если сможем, сделаем больше.

   * * *

   Некоторые из спутников Маниакиса по путешествию в Имброс продолжали возвращаться в столицу. Иногда по двое или по трое, иногда более крупными группами. Они рассказывали страшные вещи о том, что творят в северных провинциях кубраты. Такие рассказы не могли поразить Маниакиса, ибо кое-что он видел сам, и у него хватало воображения, чтобы представить себе остальное.
   Через пять дней после его собственного возвращения у городских ворот появился Багдасар, верхом на кляче, годившейся разве что на шкуру для поделок не очень привередливого сапожника. Подобно Маниакису, у мага возникли серьезные трудности со стражниками, пока он не убедил их в том, что он – это он.
   – Тебе следовало превратить их в жаб и отправить спать на дно ближайшего грязного пруда до самой весны! – пошутил Маниакис, когда Багдасару наконец с величайшим трудом удалось добиться аудиенции у Автократора.
   – Я не могу без содрогания слышать о магии превращений, – ответил васпураканский маг и действительно зябко передернул плечами. – Когда номады напали на лагерь, превратив мирный пир в побоище, я решил придать себе облик кубрата. Мои заклинания оказались даже чересчур хороши: я не только выглядел как остальные варвары, но и начал думать так же, как они. Точнее, ощущать себя так, как, по моему мнению, должны ощущать себя они. Уверяю тебя, это крайне неприятно.
   – В таком случае я просто счастлив, что тебе пришла мысль двинуться на юг, вместо того чтобы откочевать к реке Астрис вместе с твоими новыми соплеменниками, – глубокомысленно произнес Маниакис.
   – Это совсем не смешно, уверяю тебя! – воскликнул Багдасар, хотя Маниакис и не думал смеяться. По крайней мере, вслух.
   – В полном смятении чувств, – продолжал Багдасар, – я укрылся в лесу и прятался там несколько дней, не сознавая, от кого прячусь: от видессийцев или от волков-номадов. Клянусь жизнью! Страх обычно быстро разрушает магические чары, но мой страх, напротив, усилил их до таких пределов, каких просто невозможно достичь никакими способами нашего ремесла.
   – Но как же ты тогда выяснил, кто ты такой? – спросил Маниакис.
   – Пришлось ждать. Как уже говорил, несколько дней я прятался по рощам и дубравам, словно лесной зверь, потом заклинания все-таки ослабли, и я двинулся на юг, – ответил васпураканский маг. – Но по мере того как чары слабели, я снова начал бояться кочевников. Нет, это было ужасно!
   – Я действительно рад, что ты не откочевал с какой-нибудь их ордой на север, пока твоя магия еще действовала в полную силу, – искренне сказал Маниакис.
   – Думаю, что ты даже вполовину не так рад, как я, – не менее искренне ответил Багдасар. – Как бы я стал объясняться с этими варварами, если бы внезапно обнаружился мой истинный вид? Уверяю тебя, я просто красавец по сравнению с тем типом, чей облик мне пришлось принять. Но даже для красоты существует должное время и должное место!
   Совершенно неукротимое самомнение Багдасара заставило Маниакиса улыбнуться, но он тут же вновь посерьезнел:
   – К сожалению, магия крайне редко дает такой определенный ответ, какой от нее хочется получить. Например, в твоем зеркале я увидел, как возвращаюсь в Видесс, но не увидел в нем стаю преследующих меня кубратов, из чего сделал вывод, что соглашение будет заключено успешно. Ты же просто хотел выглядеть как кочевник, а в результате стал им на самом деле.
   – Стань тем, кем хочешь казаться, – прекрасное жизненное правило, – согласился Багдасар, – но не для магии. Колдовство слишком сильно переплетает кажущееся с реальным.
   – Так или иначе, но тебе удалось добраться до Видесса, чему я очень рад, – похлопал его по плечу Маниакис. – Мне и впредь понадобится твоя помощь, а связываться с другим колдуном я очень не хотел.
   – Ты слишком добр, величайший, ведь в столице множество магов, гораздо более сильных, чем я. – Багдасар виновато понурился. – Окажись я искушеннее в своем ремесле, и тебе удалось бы получить предупреждение о предательстве, которое замыслил Этзилий!
   – Ты оказал мне немало услуг, а мои предпочтения и причуды не должны тебя беспокоить, – ответил Маниакис. – Хотя в арсенале используемых мною средств они занимают куда более важное место, нежели грубая сила.
   – Не говори нелепостей, величайший, – назидательно поднял указательный палец Багдасар. – У Автократоров не бывает причуд!
   Лицо волшебника было серьезным, даже суровым. Маниакис изумленно посмотрел на него и оглушительно расхохотался.
   – За всю свою жизнь не слыхал ничего смешнее, – наконец отдышавшись, проговорил он. – Ликиний, например, был фантастическим скрягой, а Генесий имел обыкновение убивать людей просто так, для забавы. Что до меня…
   – Да, величайший? – невинно поинтересовался Багдасар.
   – Мне втемяшилось в голову попытаться спасти империю. Учитывая нынешнее состояние дел, это более чем странная причуда, прах меня побери!

   * * *

   В отсутствие Камеаса обыденные дела в резиденции пошли вкривь и вкось. Остальные евнухи старались изо всех сил, но лишь постельничий досконально знал все дворцовое хозяйство. Никто из других слуг не мог даже приблизиться к подобному всеведению. Маниакис однажды застал двух служителей за яростным спором о том, куда по девался алый тюрбан; причем каждый обвинял другого в том, что именно тот куда-то засунул столь важную деталь одежды Автократора. Когда хозяйством ведал Камеас, подобные пустячные ссоры не имели места, а если и имели, никогда не доходили до ушей Маниакиса.
   Тот факт, что евнухи вступили в настоящую схватку за то, кто из них займет пост постельничего, только ухудшил положение. Все они наперебой старались произвести самое лучшее впечатление на Автократора и настолько преуспели в этом, что смертельно ему надоели. Вскоре Маниакис окончательно пришел к выводу, что ни один из них не подходит на роль постельничего.
   Через пару недель после его возвращения с севера выпал первый снег. Без всякого энтузиазма Маниакис наблюдал из окна за пляшущими на ветру снежинками. Вскоре ударят морозы, земля замерзнет, а значит, кубраты опять смогут свободно передвигаться по полям и весям империи, продолжая свои грабежи, прерванные осенней распутицей.
   Он как в воду глядел – через два дня под стенами столицы появилась целая орава кочевников. Маниакис поднялся на стену, чтобы получше разглядеть кубратов. Те не предпринимали никаких действий, просто сидели на своих коньках и глазели на оборонительные сооружения Видесса. Маниакис их вполне понимал – грандиозность этих фортификаций приводила в благоговение даже самих видессийцев.
   – Может, отогнать их? – спросил Ипокасий. – Сил у нас хватит.
   Маниакис прекрасно понимал, что офицер никак не может простить себе ту давнюю промашку и хочет лишний раз продемонстрировать Автократору, на что он способен.
   – Не надо. Пусть смотрят сколько угодно. Чем дольше они глазеют на мощь столицы, тем скорее поймут: когда наши нынешние трудности останутся позади, шутить с ними мы уже не будем. – Ответив Ипокасию, он едва не осенил себя знаком солнца, ибо его слова основывались не на уверенности, а скорее на суеверной надежде на то, что катастрофы, сотрясавшие империю, рано или поздно должны сойти на нет.
   Но кубраты, постояв еще немного под стенами Видесса, за пределами досягаемости катапульт, повернули своих степных коньков и поскакали на север. Все, кроме одного, передвигавшегося пешком. Этот кочевник медленно побрел к городским воротам. Когда он подошел ближе, Маниакис вдруг заметил, что у него нет бороды. Автократор задумчиво подергал собственную бороду – прежде ему не приходилось встречать ни одного кубрата без малейших следов растительности на лице.
   Добравшись до городской стены, номад вдруг воззвал к стражникам на чистейшем видессийском языке:
   – Молю вас, во имя Фоса, отворите ворота, дабы я мог войти!
   Обычно подобным образом выражались только образованные столичные жители. Но был ли этот кубрат вообще мужчиной? Его голос занимал среднее положение между контральто и тенором.
   – Камеас! – вдруг, словно пробудившись, вскричал Маниакис. – Неужели это ты?
   – Более или менее, величайший, – скорбно ответил постельничий. – Как только меня впустят, я обрету в этом больше уверенности. Я претерпел немало превратностей судьбы и повидал такого в том огромном, необузданно диком мире, что находится за стенами нашей столицы, что стал совершенно иным человеком.
   – Немедленно впустите его! – приказал Маниакис стражникам у ворот, а сам заспешил по ближайшей лестнице вниз и, едва Камеас вошел в открытые ворота, заключил постельничего в объятия.
   – Прошу тебя, величайший, – пролепетал тот, – подобная фамильярность совершенно недопустима для Автократора!
   – Но ведь сейчас ты не в дворцовом квартале, достопочтеннейший Камеас, и не в моем шатре! Что означает, что не ты должен указывать мне, как я смею или не смею поступать, а я тебе, – смеясь, ответил Маниакис. – Следовательно, если мне захочется еще раз тебя обнять, так я и поступлю!
   – Ты прав, – сдался Камеас. – Учитывая обстоятельства, я действительно не имею сейчас права голоса. – Он сказал это с видом человека, делающего вынужденную уступку неразумному младенцу.
   Если бы Камеас был прежним энергичным и полным сил Камеасом, он, несомненно, нашел бы должные, безукоризненные по форме и дерзкие по существу, возражения, но… Бедняга выглядел совершенно изможденным, был тощ, как палка, и гораздо более бледен, чем обычно бывают евнухи. К тому же он страшно замерз и весь дрожал, хотя кубраты одели его по своему обычаю – в шерстяные шаровары и куртку из овчины.
   – Приободрись, достопочтеннейший Камеас! – успокаивал постельничего Маниакис. – Сейчас мы доставим тебя в дворцовый квартал, там ты примешь теплую ванну и насладишься прекрасным вином с засахаренными фигами и абрикосами. Сможешь ли ты выдержать небольшую поездку по городу верхом, или приказать, чтобы для тебя доставили паланкин?
   – О, верховая езда теперь для меня пустяки, – ответил постельничий. – Вот уж не думал, что мне когда-либо случится овладеть этим искусством; тем не менее я им овладел. – Он даже закатил глаза, передернувшись от неприятных воспоминаний. – Видишь ли, величайший, когда находишься среди кубратов, то просто едешь на своей степной лошадке вместе с остальными. Или тебя бросают на съедение волкам. После тех кошмарных путешествий, которые мне пришлось проделать с номадами, коротенькая поездка по ровной дороге до дворцового квартала напомнит мне приятную прогулку вокруг резиденции в ту сладкую весеннюю пору, когда воздух напоен ароматами цветущих вишен.
   – Я ни за что не сумел бы высказаться так поэтично, претерпев столько бедствий, сколько их выпало на твою долю, – сказал Маниакис. – Мы предоставим тебе спокойную, добрую лошадку, а не какого-то степного конька с его тряской рысью и поистине ослиным норовом.
   – Как я вижу, тебе тоже довелось лично познакомиться с этими ужасными тварями, – ответил Камеас. Маниакис согласно кивнул, и постельничий продолжил:
   – А я-то думал, что все мои нелады с этими лошаденками происходят исключительно из-за моей неопытности. Ведь у кубратов нет с ними никаких трудностей. Наверно потому, что они сами так же упрямы, как эти твари.
   Он ловко вскочил на поданную ему невысокую кобылу – предложить постельничему мерина показалось Автократору дурным тоном – и, надо сказать, выглядел в седле совсем неплохо.
   – Как же они схватили тебя? – поинтересовался Маниакис. – И что с тобой случилось Потом?
   – Как они меня схватили? – переспросил постельничий. – Знаешь, величайший, я твой вечный должник за очень своевременный совет спрятаться, который ты мне тогда дал. Если бы я остался на открытом месте, номады наверняка убили бы меня или затоптали. Поскольку выбор мест, где можно спрятаться, был невелик, я просто забежал в шатер, залез в постель и накрылся с головой. К несчастью, кубраты вскоре принялись грабить шатры. Одеяло, которым я укрывался, было очень красивым, стеганым, в пододеяльнике из алого шелка. Варвар стянул его с постели – и обнаружил меня.
   – Вероятно, он уже подозревал, что под одеялом кто-то есть? – деликатно осведомился Маниакис; в день злосчастного пира постельничий еще был весьма и весьма дородной особой.
   – Ах, величайший, да. Подозревал. Когда он стягивал с меня одеяло, его шаровары были уже спущены. Хотя я не знал тогда языка кубратов, да и сейчас почти не знаю, за исключением нескольких грязных ругательств, у меня нет никаких сомнений, что он был страшно разочарован, обнаружив, что я не женщина. Если бы я был обыкновенным мужчиной, он наверняка проткнул бы меня настоящим копьем, а не тем, которое держал наизготовку. Но его одолело любопытство, и он решил, что, может быть, живой я интереснее, чем мертвый. Он выволок меня из шатра и показал своему командиру, который, в свою очередь, потащил меня к вышестоящему варвару, – так я и перемещался, как сказали бы мы в Видессии, от простого господина к досточтимому, затем к высокочтимому, пока не предстал перед самим Этзилием. Этзилий знал, что я один из твоих доверенных слуг и что я евнух. Но он не знал, чем евнухи отличаются от остальных людей. Во всяком случае, ему были неизвестны, так сказать, подробности. Он пробовал настаивать на том, что меня следует считать женщиной, но я отрицал это, а добровольно представить.., эх.., доказательства.., отказывался.
   – Очень умно, – одобрил Маниакис. – Чем сильнее возбуждалось любопытство кагана, тем меньше становилась вероятность, что он причинит тебе вред.
   – Об этом я подумал только потом, – сказал Камеас. – Знаешь, величайший, ты в высшей степени воспитанный и тактичный человек; ты никогда не позволял себе проявлять неподобающего интереса к особенностям моего физического уродства. На моей памяти среди власть имущих такое случается впервые. – Голос постельничего прозвучал очень печально, а Маниакис подумал, что бедняга Камеас наверняка натерпелся унижений во времена правления Генесия. Камеас тем временем продолжал:
   – Этзилий, конечно, мог приказать раздеть меня насильно, но предпочел, чтобы я ему прислуживал, поскольку это тешило его тщеславие. Он не уставал хвастаться, как ловко отобрал у тебя все, от императорской мантии, которую он носил прямо поверх своих вонючих меховых и кожаных одежд, до главного евнуха. Наверно, Этзилий думал, что я постараюсь отравить его, если он будет чрезмерно унижать меня. Жаль, что я не нашел способа оправдать его ожидания.
   – Но если каган так хотел, чтобы ты ему прислуживал, почему же он не забрал тебя с собой в Кубрат? – недоуменно спросил Маниакис.
   – Однажды, когда я, так сказать, был очередной раз вынужден подчиниться зову природы, меня выследили негодяи, которые числятся придворными кагана, – смущенно признался Камеас. – Увиденное так их поразило, что они выскочили из кустов, в которых прятались, схватили меня и притащили прямо к Этзилию, чтобы продемонстрировать мою наготу кагану, будто я двухголовая змея или еще какое чудо природы. – Желтоватые щеки постельничего покраснели при воспоминании о пережитом унижении.
   Поскольку он замолчал, явно не желая продолжать, Маниакис спросил его:
   – Ну и?..
   – Ну и Этзилий, насмотревшись вдосталь, приказал немедленно доставить меня к тебе, заявив, что ты, несомненно, будешь очень рад получить эдакое добро обратно. – Камеас обиженно засопел. – Лично мне кажется, что его предположение подтвердилось.
   – Мне тоже. – Маниакис положил руку на плечо постельничего. – Каган дурак. Может быть, ты не слишком большая потеря для него, но громадный подарок судьбы для меня.
   – Ты слишком великодушен, величайший!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация