А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Молот и наковальня" (страница 21)

   Глава 6

   Маниакис ехал во главе отряда, покинувшего Видесс через Серебряные ворота и направлявшегося к северной границе империи для встречи с каганом Этзилием. Удалившись от ворот ярдов на двести, он натянул поводья и обернулся, чтобы окинуть взглядом довольно странную процессию, составленную им в надежде внушить благоговение властителю Кубрата.
   – Всякой твари по паре, а? – сказал он остановившемуся рядом Багдасару.
   – В точности так, величайший, – сдержанно ответил тот, похлопав по шее своего мерина. В ответ на ласку конь благодарно фыркнул.
   За Автократором и васпураканским магом следовали пятьсот всадников, составлявших почетный эскорт. Половина – в голубых плащах поверх прочных кольчуг, половина в плащах, шитых золотом. На копьях развевались золотые и голубые ленты. Несколько маскарадное впечатление, создаваемое столь красочным эскортом, было глубоко ошибочным: каждый из этих воинов в бою стоил двух, а то и трех обычных бойцов.
   Вслед за эскортом двигался обоз: лошади, мулы и быки, запряженные в фургоны с откидным парусиновым верхом на случай дождя. Имущество для шатра Автократора следовало отдельно от остального обоза; такие фургоны можно было легко отличить по голубым знаменам с вышитым на них знаком солнца. Этот груз сопровождал Камеас, командовавший целым отрядом слуг, готовых вывернуться наизнанку, лишь бы внушить Автократору мысль, будто тот никогда не покидал дворцовый квартал. Подарки и дань, которую Маниакис собирался передать Этзилию, передвигались под отдельной охраной полусотни людей, которым не требовалось предпринимать особые усилия для того, чтобы выглядеть смертельно опасными.
   За обозом катило множество разномастных повозок и фургонов: в них ехали две лучшие труппы мимов из Видесса. Большинство актеров были видавшими виды ветеранами Праздников Зимы, неоднократно выступавшими с комедиями и скетчами в Амфитеатре. Теперь им предстояло увеселять куда более взыскательную аудиторию: если кагану придется не по вкусу представление, он сумеет найти более резкий, а точнее, более острый способ выразить свое неудовольствие, чем закидать лицедеев гнилыми фруктами.
   – Как бы мне хотелось иметь гигантского удава, чтобы и его принести в дар Этзилию, – сказал Маниакис. – Клянусь Фосом, было бы интересно посмотреть, как он им распорядится. Думаю, он скармливал бы ему своих врагов.
   – Такие змеи обитают только в жарких странах, – заметил Камеас. – Даже в Видессию они попадают крайне редко. Готов поспорить, что обитатели равнин их и в глаза не видели.
   За неимением гигантских удавов, следом за повозками актеров двигался табун лошадей – дюжины две самых быстрых скакунов, какие нашлись в столице. Маниакис намеревался усладить взор кагана лицезрением скачек. А если Этзилию вздумается выставить против этих зверюг своих степных лошадок, что ж, появится шанс отыграть назад часть золота, предлагаемого кагану в качестве дани.
   Замыкали кортеж еще пятнадцать сотен всадников. В отличие от полка почетной охраны, они выглядели невзрачными, почти незаметными. Если все пройдет гладко, Этзилий никогда не увидит этих людей. Они сопровождали Автократора на тот случай, если случится нечто непредвиденное.
   Когда эта пестрая компания – из-за присутствия множества сугубо мирных людей у Маниакиса язык не поворачивался назвать свой эскорт вооруженным отрядом – достигла Великой стены, служащей для защиты окрестностей Видесса от набегов варваров, он выслал разведчиков проверить, не скрываются ли в близлежащих лесах и рощицах лазутчики Этзилия. Разведчики вернулись, не обнаружив ни одного номада. Маниакис вздохнул с облегчением; кажется, каган пока верен достигнутым договоренностям.
   В течение всего пути до Имброса Маниакис не испытывал никаких неудобств, ночуя в своем шатре; во время прежних походов ему приходилось спать в несравненно худших условиях. Зато его слуги, привыкшие к жизни в дворцовом квартале и никогда прежде не покидавшие Видесса, непрерывно скулили, сетуя на пищу, тяготы долгого пути, свои сырые, продуваемые сквозняками палатки и даже на шум по ночам.
   Скромный приют Камеаса, как тот называл свой шатер, уступал удобствами разве что шатру Автократора.
   Тем не менее постельничий не уставал повторять одну и ту же фразу:
   – Все это в высшей степени неудовлетворительно!
   – Что же тебя не устраивает, достопочтеннейший? – искренне недоумевал Маниакис. – Я просто не могу себе представить, как можно путешествовать с большими удобствами и роскошью.
   – Но это не лезет ни в какие ворота! – продолжал настаивать Камеас. – Автократор видессийцев не должен вкушать на обед жаркое из кролика! А если этого не избежать, то должно быть в достатке хотя бы грибной подливы, дабы придать столь простонародному блюду хоть какую-нибудь пикантность!
   Чтобы привлечь к себе внимание не на шутку разошедшегося Калиаса, Маниакис щелкнул у него под носом пальцами, а затем принялся по очереди загибать их:
   – Я люблю жаркое из кролика. Это раз. Во-вторых, я даже не заметил, была там грибная подлива или нет. А в-третьих, будь мы сейчас в настоящем походе, я бы ел из одного котла с воинами. Для военачальника это единственный способ удостовериться, что его люди накормлены настолько хорошо, насколько позволяют условия.
   Он хотел загнуть еще пару пальцев, но ему вдруг показалось, что Камеас слегка позеленел. Хотя, может, это всего лишь мимолетный эффект от дрогнувшего пламени факелов.
   – А я уверен, – твердо ответил постельничий, – что это уникальный способ для Автократора удостовериться в том, что его пища настолько плоха, насколько вообще возможно!
   Жидкая овсянка, жесткие лепешки, лук, полузасохший крошащийся сыр, соленые оливки, зубодробительная копченая чесночная колбаса, свиная или баранья, но в любом случае весьма почтенных лет, кислое вино – наполовину уже уксус… Маниакис решил, что поступит весьма мудро, скрыв свою любовь к простой пище, какой в походе питается вся армия, от генерала до новобранца. Не то, не ровен час, постельничего, к которому он успел привязаться, хватит самый настоящий удар.
   – И долго нам суждено находиться вдали от дворцового квартала, величайший? – жалобно спросил постельничий.
   – Недели две. Самое большее – три, – честно ответил Маниакис.
   Камеас безмолвно закатил глаза, будто разлука, обещанная Автократором, продлится по меньшей мере тысячу лет. Его губы задрожали; он судорожно вздохнул.
   – Надеюсь, мы переживем весь этот ужас. – В его голосе звучало глубокое сомнение.

   * * *

   Имброс находился ближе к границе с Кубратом, нежели любой другой город империи, а значит, чаще других подвергался опустошительным набегам номадов. В этом году возделывавшиеся вокруг него земли принесли совсем скудный урожай, если не сказать хуже.
   Рота за ротой, полк за полком дополнительные силы, сопровождавшие Маниакиса, по мере приближения к Имбросу отделялись от основной процессии и занимали скрытые позиции в лесах к югу от города. Если возникнет нужда, их будет легко вызвать – либо чтобы помочь Автократору, либо – увы! – чтобы отомстить за него. Полагаясь на видение, вызванное Багдасаром, Маниакис надеялся, что до мщения дело не дойдет. Но только увидев стены Имброса, Маниакис осознал, что, положившись на это видение, поставил на карту свою жизнь.
   Городские стены явно видали лучшие дни. Он знал об этом по донесениям; но одно дело слышать, а совсем другое – увидеть собственными глазами. Кубраты проделали в стенах громадные бреши. Причем не во время осады, а после того как город был взят приступом. До тех пор, пока стены не восстановят, ничто не помешает варварам проникать в Имброс, когда им вздумается. Маниакис решил восстановить стены настолько быстро, насколько возможно. Беда в том, что он даже не предполагал, когда ему удастся найти время и деньги.
   С севера к отряду Автократора приблизился всадник на косматом коричневом степном коньке. На острие его копья покачивался белый щит перемирия. Когда всадник приблизился, Маниакис разглядел его наряд: выцветшие, потертые кожаные штаны; волчья шапка; куртка из меха куницы, расстегнутая так, чтобы была видна шитая золотом рубашка – явно видессийского происхождения.
   Маниакис тоже приказал выставить на копье белый щит перемирия. Увидев этот щит, натянувший было поводья всадник снова двинулся вперед.
   – Я, Маундиох, приветствую тебя, величайший, от имени грандиознейшего Этзилия, могучего и грозного кагана Кубрата, – сказал он на ломаном, но вполне понятном видессийском языке.
   – Я, в свою очередь, приветствую тебя и твоего правителя Этзилия, несомненно самого грандиознейшего кагана из всех! – Маниакис говорил с величайшей серьезностью, изо всех сил сдерживая улыбку. Двое или трое его людей не сумели этого сделать и поперхнулись сдавленным смешком, но Маундиох, к счастью, не обратил внимания на изданные ими звуки. Он сидел в седле прямо, как палка, и, казалось, весь лучился гордостью, слушая, как Автократор славит великого кагана.
   – Этзилий ожидает тебя, – продолжил Маундиох. – В каком именно месте ты пожелаешь назначить встречу?
   – Хотелось бы, чтобы она состоялась на широком открытом пространстве, дабы выступление мимов из Амфитеатра выглядело наилучшим образом, а затем там же можно было устроить скачки. – Маниакис взмахнул рукой:
   – Меня вполне устраивает место, где мы находимся. Если, конечно, оно подойдет грандиознейшему. – Он предупредил себя, что впредь надо поосторожнее употреблять титул кагана, но тот так ему понравился, что его звучание заглушало доводы здравого смысла.
   – Думаю, оно ему подойдет. Я донесу твои слова до самых ушей великого и грандиознейшего в полной точности. – Маундиох пришпорил своего конька и вскоре исчез за развалинами Имброса. Глядя на размашистую рысь быстро удалявшегося косматого степного конька, Маниакис подумал, что эта зверюга способна бежать так целый день.
   Но вот вдалеке взвыли резкими ослиными голосами бронзовые рога номадов, напоминавшие скорее сигнал к атаке, а не звуки мирных фанфар.
   – Либо мы вскоре увидим Этзилия, либо подвергнемся нападению. – Прислушавшись к внутреннему голосу, Маниакис все же проверил, достаточно ли свободно ходит в ножнах его церемониальный меч. Так сказать, на всякий случай.
   Но у приближавшегося Этзилия и его эскорта был достаточно мирный вид. Узнать кагана Кубрата не составляло труда: попона и седло его лошади были богато изукрашены золотом, а на голове, прямо поверх меховой шапки, красовался простой золотой венец. Эфес меча грандиознейшего покрывало листовое золото.
   Каган оказался старше, чем ожидал Маниакис; его длинная нечесаная борода уже наполовину поседела. Коренастый и широкоплечий, пожалуй, он выиграл бы у Маниакиса схватку, дойди дело до рукопашной. Мизинец на левой руке отсутствовал; лицо обветрено и продублено степными ветрами; нос изрядно накренен влево…
   Глаза… Как только Маниакис увидел глаза кагана, мрачно смотревшие из-под кустистых мохнатых бровей, он сразу понял, как Этзилию удается править своим малоуправляемым народом. Быть может, кагану не хватало образования, получаемого вельможами в Видессийской империи, но Автократор видел перед собой одного из самых проницательных и хитрых людей, каких встречал в жизни. Спустя мгновение Маниакис осознал, отчего его так поразил вид Этзилия: каган напомнил ему его собственного отца, хотя и в более варварском варианте.
   Этзилий произнес пару слов на своем хриплом языке, и поднял руку. Повинуясь его команде, эскорт застыл на месте. Каган в мгновение ока преодолел половину открытого пространства между двумя отрядами, натянул вожжи и остановился в ожидании.
   Маниакис обычно принимал вызов. Понукая своего коня ударами под ребра, он преодолел свою часть пути.
   – Говоришь ли ты на видессийском? – спросил он властителя Кубрата. – Или нам потребуется толмач?
   – Я говорю на видессийском вполне достаточно, дабы понимать твоих людей, – ответил Этзилий; язык империи в его устах звучал куда более правильно, чем в устах Маундиоха. – Но когда мне хочется, чтобы ты понимал меня лучше, я говорю на языке оружия. – Правая рука кагана недвусмысленно легла на эфес меча.
   – Такой язык мне тоже знаком, – не задумавшись ни на секунду, ответил Маниакис. Нельзя позволить Этзилию ни малейшего преимущества в их резком разговоре, ибо если кагану удастся захватить инициативу, он ее уже не упустит. – Попробуй только обнажить меч, и мы сразу вернемся к войне, здесь и сейчас. И ты убедишься, что ни я, ни мои люди не станем для тебя легкой поживой.
   – Я пришел сюда не для того, чтобы биться, – сказал Этзилий с видом человека, совершающего колоссальную уступку. – Ведь ты сам предложил мне золото за то, чтобы между нами наступило перемирие.
   – Это так, – согласился Маниакис. – Но мною двигал не страх перед кубратами. Должен напомнить, что, если придется, наши армии удержат степняков на коротком поводке, ведь ты не сумел разгромить даже Ликиния!
   – Что толку в пустых словах? – спросил каган. – Мы по-прежнему твердо удерживаем наши земли. А что стало с Ликинием? Да и со свергшим его Генесием? Что значит одна битва, о Автократор Видессии? Ничего. Мы выиграли войну! Если бы не так, сейчас мы платили бы дань империи, а не наоборот!
   Маниакис чуть не обнажил свой меч; его буквально затрясло от желания броситься на Этзилия. Лишить Кубрат столь мудрого правителя – о, это принесет Видессии немало пользы! Но если ему не удастся одолеть кагана в схватке, вдохновленные праведным гневом варвары с удвоенной силой возобновят свои набеги. Уже не в первый раз Автократору пришлось с глубоким сожалением оставить мысль об убийстве.
   Вместо этого, стараясь вложить в свои слова как можно больше равнодушия, он произнес:
   – Я привез с собой сорок тысяч золотых в качестве дани за первый год перемирия. Помнится, именно о такой сумме достигнута договоренность между вами и моим послом, высокочтимым Трифиллием.
   – А, это тот человек, который слишком много говорит и слишком хорошо о себе думает, – презрительно бросил Этзилий.
   Оба главных недостатка Трифиллия были названы каганом абсолютно точно, но Маниакис тем более посчитал ниже своего достоинства согласиться с ним. Вместо этого он предпринял попытку вернуться к непосредственному предмету разговора:
   – Как я только что сказал, я привез золото – в обмен на год мира. Оно будет вручено сразу же по окончании запланированного в твою честь представления.
   – Я бы предпочел получить его немедленно, – сказал Этзилий. – И тем не менее, какие увеселения подготовлены тобой?
   – С моим отрядом из Видесса прибыли две лучшие труппы мимов. Показанные ими гротески, несомненно, заставят тебя хотя бы улыбнуться.
   – А, это те людишки, которые без толку корчатся и прыгают в надежде показаться забавными? – Этзилий презрительно сплюнул. – Мне доводилось видеть нечто в таком духе в захваченных мною городах. И я мог бы прожить целую жизнь, так и не испытав желания увидеть их снова. Почему бы тебе не отбросить подобные пустяки и просто не передать мне золото? В таком случае ты сможешь быстрее вернуться домой, а значит, у тебя появится лишний день, чтобы на досуге подумать о Макуране! Ведь именно о нем ты все время размышляешь, разве не так?
   Маниакис открыл рот и тут же поспешно захлопнул его. Ему не доводилось слышать, чтобы о Видессийской империи высказывались в столь пренебрежительном тоне. К тому же Этзилий нырнул на самое дно его помыслов с такой легкостью, будто сам находился в той комнате, где проходило обсуждение дальнейших планов с Регорием, Трифиллием и старшим Маниакисом. Наконец, пару раз глубоко вздохнув, Автократор произнес:
   – Мы также привезли с собой немало прекрасных лошадей, чтобы устроить показательные гонки.
   – Так бы сразу и говорил, – ответил Этзилий. – Я готов отложить самое срочное дело на свете, лишь бы увидеть великолепных скакунов. Готов даже посмотреть выступление твоих дурацких мимов и обещаю не воротить нос. – Он издал довольный смешок. Интересно, действительно ли он способен на такое, подумал Маниакис. Если да, значит, каган преследует какие-то собственные цели.
   – Давай сегодня вечером отужинаем вместе и как следует отдохнем, твои люди вместе с моими; а поутру мимы постараются усладить твой взор – если у них это получится; затем мы устроим подобающие случаю скачки, а уж потом, помолившись Господу нашему, благому и премудрому, попросим его благословить наше соглашение. После чего я передам тебе золото, мы ударим по рукам, и между нами будет установлен мир.
   – Хотите молиться Фосу, молитесь, – ответил Этзилий. – Что до меня, то я молюсь только собственному мечу. Пока он, в отличие от ваших богов, меня еще ни разу не подводил.
   Маниакис изумленно воззрился на кагана. Он впервые слышал, чтобы Господь, благой и премудрый, не просто отвергался – в Макуране существовали собственные боги, – но с пренебрежением отбрасывался, словно ненужная ветошь. Да уж, Этзилий и его люди были законченными язычниками. В нынешние времена большинство населения Хатриша и Татагуша молилось все-таки Фосу, но кубраты по-прежнему следовали древним обычаям, вынесенным ими из Пардрайянских степей.
   – Но во всем остальном, кроме того, кто кому станет молиться, мы пришли к согласию? – спросил Маниакис.
   – О да, – ответил Этзилий. – Если ты согласишься немного подождать, я даже пришлю своих людей. Они пригонят для твоих поваров небольшое стадо овец, дабы сделать наш пир еще более приятным.
   – Ты очень великодушен, – сказал Маниакис без особого воодушевления. Наверно, он куда выше оценил бы скромный дар Этзилия, если бы не был убежден, что овцы, предлагаемые кубратами, не так давно угнаны из видессийских отар.
   Даже если каган заметил иронию, он никак этого не проявил. Небрежно махнув Маниакису на прощание, он повернул своего конька и поскакал к ожидавшему в отдалении эскорту. Маниакис поступил так же. Вскоре его солдаты под руководством поваров уже копали траншеи и наполняли их топливом, устанавливая поверх решетки для жарки мяса. Повара выкатили из фургонов огромные бочки с перебродившим рыбным соусом и объемистые кувшины с очищенными дольками чеснока, хранившимися там в оливковом масле. Интересно, спросил себя Маниакис, как кубраты поступят с незнакомыми приправами? Если те придутся им не по вкусу, его воинам достанется больше. Он надеялся, что так и случится.
   Согласно обещанию, кубраты вскоре пригнали небольшое стадо овец. Сразу было заметно, что эти животные из видессийских отар, но ради поддержания хрупкого перемирия Маниакис не стал задавать ненужных вопросов. Овцы отчаянно блеяли, выражая бесполезный протест, но с ними быстро было покончено, и над траншеями вскоре поднялся тот особый, дразнящий ароматами чеснока и рыбного соуса дымок, от которого рот Маниакиса немедленно наполнился слюной.
   Он отобрал самых доверенных людей, которые не слишком огорчились бы упущенной возможности сытно поесть и крепко выпить, и расставил их по периметру лагеря. Стражу, охранявшую золото, он предупредил особо. Лишь после этого, удовлетворенный принятыми мерами, призванными обеспечить его личную безопасность и безопасность драгоценного груза, Маниакис решил, что ему, быть может, также удастся хоть немного повеселиться.
   Отыскав своего главного повара, толстенного малого по имени Острие, он предупредил его:
   – Не вздумай скупиться на вино для варваров. Чем сильнее мы их ублажим, тем больше шансов, что кто-нибудь из них проговорится о тех шагах, которые их предводитель намерен предпринять завтра.
   – Твои указания будут выполнены в точности, величайший, – ответил Острие, засовывая громадный палец в непостижимых размеров ноздрю. Если бы не черная окладистая борода, вид Остриса неизбежно привел бы к мысли, что он евнух, ибо толщиной он превосходил любых двух слуг из дворцового квартала. Однако Маниакису было известно, что его главный повар имеет не только весьма дородную жену, но и целую кучу сыновей, похожих на него как две капли воды.
   Запах готовящегося мяса привлек к кострам множество кубратов, а также множество волков из ближайшего леса. Кубраты вполне дружески болтали со своими видессийскими соперниками, кое-кому из них доводилось прежде сходиться в кровавой сече. Большинство кочевников-номадов неплохо говорили по-видессийски. “Интересно, где они этому научились?” – подумал Маниакис. Не иначе как от женщин, угнанных ими в полон.
   Клерики расхаживали меж костров с кадилами, курящими сладкий фимиам, который смешивался с горьковатым дымком костров и запахом жарящегося мяса, дабы предстоящая трапеза услаждала не только желудки, но и носы. Священники в голубых мантиях возносили звучные, торжественные молитвы, вымаливая у благого и премудрого мир между Видессией и Кубратом, заклиная Фоса сделать так, чтобы обе стороны поступали честно, благородно, изгнав из своих отношений даже тень обмана.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация