А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Горбун лорда Кромвеля" (страница 47)

   – Благодарю. – Поколебавшись, он улыбнулся. – Буду вам очень признателен.
   – И могу помочь вам с комнатами для жилья. Перед вашим отъездом я дам вам свой адрес. Заезжайте ко мне. Хорошо?
   – А вы не слишком рискуете тем, что поддерживаете со мной отношения?
   – Я больше не буду работать на Кромвеля. Вернусь к частной практике. К тихой жизни. Возможно, снова возьмусь за кисть.
   – Будьте осторожны, Мэтью. – Он бросил взгляд через плечо. – Боюсь, неразумно с вашей стороны позволять себе вести дружескую беседу со мной на глазах сэра Гилберта.
   – Вернее сказать, продажного Копингера. Я прекрасно знаю, как себя вести, чтобы не нарушать закон. И хотя я не могу быть реформатором, каковым был прежде, но также не считаю себя и обращенным папистом.
   – В наши дни, увы, это никого не может защитить.
   – Возможно. Однако если нельзя чувствовать себя в безопасности, что на самом деле так, то я, по крайней мере, попытаюсь использовать свое небезопасное положение для того, чтобы продолжить частную практику на дому.
   Мы дошли до дома аббата, ныне принадлежавшего Копингеру. Садовник аккуратно подстригал розы и разравнивал конский навоз под кустами.
   – Много ли земли арендовал Копингер? – осведомился я.
   – Да, много. Причем весьма дешево.
   – Ему повезло.
   – А вас не представили к какой-нибудь награде?
   – Нет. Я исполнил приказание Кромвеля. Поймал убийцу, вернул украденное золото и заставил монастырь сдаться. Однако сделал это недостаточно быстро – Я запнулся, вспомнив об усопших. – Да, в самом деле, недостаточно быстро.
   – Вы сделали все, что было в ваших силах.
   – Очень может быть. Знаете, я часто думаю, что сумел бы раньше разоблачить Эдвига, если бы не испытывал к нему такой неприязни, из-за чего старался быть беспристрастным. Мне и сейчас трудно понять, как мог этот человек, столь любящий точность и порядок, оказаться на поверку столь необузданным и диким. Вероятно, он использовал этот порядок, эту одержимость цифрами и деньгами, для того чтобы контролировать свои порывы. Наверное, он и сам боялся своих кровавых грез.
   – Думаю, вы правы.
   – Однако эта одержимость цифрами в конечном счете лишь усугубляла его безумие, – вздохнул я. – Вскрывать запутанную правду всегда непросто.
   Гай кивнул:
   – Это требует терпения, мужества, усилий. Если вы в самом деле хотите найти истину.
   – Вы знаете, что Джером умер?
   – Нет. Я ничего не слышал о нем с тех пор, как его увезли в ноябре.
   – Кромвель заточил его в ту самую тюрьму, в которой погибли от истощения его собратья. Вслед за ними вскоре ушел в мир иной и он.
   – Да упокоится в Господе его измученная душа. – Брат Гай замолчал и нерешительно посмотрел на меня, после чего произнес: – А вы, часом, не знаете, что стало с мощами Раскаявшегося Вора? Их увезли вместе с Джеромом.
   – Нет, не знаю. Полагаю, что драгоценные камни были изъяты, а ковчег отдан на переплавку. Сама же Рука к данному времени, должно быть, уже сожжена.
   – Это была рука Вора. Это свидетельство неопровержимо.
   – Вы по-прежнему полагаете, что она могла творить чудеса?
   Он ничего не ответил, и в течение некоторого времени мы молчали. Мы вошли на кладбище, где рабочие вскрывали надгробия. Я увидел, что фамильные склепы жителей Скарнси превращены в груды развалин.
   – Скажите, – спросил наконец я, – как сложилась судьба аббата Фабиана? Я знаю только то, что ему не назначили аббатского годового содержания, поскольку не он подписывал документ об отречении.
   Гай печально покачал головой.
   – Его забрала к себе сестра. Она работает швеей в городе. Его состояние ничуть не улучшилось. Время от времени он заявляет о том, что собирается отправиться на охоту или нанести визит местным землевладельцам. И ей с трудом удается его уговорить не делать этого, указывая на его нищенскую одежду. Кроме нее и старой клячи, которую он собирается всякий раз оседлать, теперь у него нет ничего.
   – «Так проходит мирская слава», – процитировал я.
   Я заметил, что мы двигаемся в сторону фруктового сада, за которым уже виднелась монастырская стена. Я остановился, ощутив, как внутри у меня что-то перевернулось.
   – Вернемся назад? – мягко осведомился Гай.
   – Нет, давайте еще пройдем вперед.
   Мы подошли к воротам, за которыми начиналось болото. Я достал связку ключей и отворил ворота. Выйдя наружу, мы уставились на раскинувшийся перед нами унылый ландшафт. От последствий ноябрьского половодья не осталось уже и следа, и ныне перед нами пролегала тихая и мрачная топь; заросли камыша, отражаясь в стоячих лужах, слегка колыхались на легком ветерке. В реке прибыла вода, и на ее маленьких волнах покачивались чайки, распушив свои перья в потоках движущегося с моря ветра.
   – Они являются мне во сне, – тихо заговорил я. – Марк и Элис. Я вижу, как они бултыхаются в воде. Как их затягивает трясина. Как они зовут на помощь. И просыпаюсь обычно от собственного крика. – Мой голос оборвался. – В некотором смысле я любил их обоих.
   Брат Гай посмотрел на меня долгим взглядом, после чего достал из-под сутаны свернутый и сильно помятый лист бумаги и протянул его мне со словами:
   – Я долго думал, показывать вам или нет. Боялся, что это может вас больно ранить.
   – Что это?
   – Письмо. Оно появилось у меня на столе месяц назад. Когда я вернулся в свой аптекарский кабинет, оно уже там лежало. Полагаю, что какой-то контрабандист подкупил кого-нибудь из людей Копингера, что бы тот доставил данную бумагу мне. Это от нее, хотя написано его рукой.
   Развернув, я начал читать письмо, написанное аккуратным крупным почерком Марка Поэра.
...
   «Брат Гай,
   Я попросила написать это письмо Марка, ибо у него это получится лучше, чем у меня. Я пошлю его через одного человека в городе, который иногда приезжает во Францию. Вам лучше не знать, кто это.
   Умоляю простить меня за то, что пишу вам. Мы с Марком живы и живем во Франции. Но я не скажу, где именно. Не знаю, каким чудом нам удалось перейти через болото той ночью. Один раз Марк упал, и мне пришлось его вытаскивать. Тем не менее нам посчастливилось добраться до лодки.
   В прошлом месяце мы поженились. Марк немного говорит по-французски и быстро совершенствует язык, поэтому мы надеемся, что вскоре ему удастся получить какую-нибудь должность в этом маленьком городе. Мы с ним очень счастливы, и я постепенно обретаю в душе мир, который я утратила с тех пор, как умер мой кузен, хотя я отнюдь не уверена, что этот мир когда-нибудь оставит нас в покое.
   Конечно, до всего этого вам нет никакого дела, сэр, но мне хотелось бы, чтобы вы знали: самым ужасным для меня было обманывать вас – человека, который меня защищал и многому научил. Мне очень жаль, что пришлось это сделать. Однако мне ничуть не жаль того человека, которого я убила. Он заслужил смерти, если вообще можно такое сказать о человеке. Я не знаю, куда вас забросит судьба, но я молю нашего Господа Иисуса Христа оберегать и защищать вас, сэр.
Элис Поэр. 25 января 1538 г».
   Я свернул письмо и тупо уставился на реку.
   – В нем ни слова обо мне.
   – Это письмо она писала мне. Они, очевидно, не знали, что я когда-нибудь вас увижу.
   – Значит, они живы и здоровы, чтоб им неладно было. По крайней мере, теперь меня хоть не будут мучить кошмары. Могу я сообщить об этом отцу Марка? Он вне себя от скорби по сыну. Просто намекну на то, что Марк жив.
   – Конечно.
   – Она совершенно права. В этом мире нет ни одного надежного укрытия. Нет ничего определенного. Подчас я думаю о брате Эдвиге, о его безумии. Как он мог дойти до того, что решил купить у Бога прощение своих убийств за две сумки краденого золота? Возможно, мы все слегка сумасшедшие. Библия говорит, что Бог создал человека по своему образу, но я думаю, что мы создаем и переделываем его в соответствии с представлениями, которые удовлетворяют наши постоянно меняющиеся нужды. Интересно, знает ли Он об этом? И хочет ли об этом знать? Все исчезает, брат Гай, все проходит.
   Мы стояли молча, наблюдая за плавающими на реке чайками, а позади нас слышался приглушенный стук ломающегося свинца.

   ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

   Уничтожение английских монастырей в 1536—1540 годах происходило под руководством главного правителя Англии Томаса Кромвеля. После проведения ревизии монастырей, в ходе которой был собран обширный материал в пользу их разрушения, в 1536 году Кромвель представил парламентский закон о роспуске небольших монастырей. Однако когда его агенты начали проводить закон в действие, на севере Англии вспыхнул мощный вооруженный бунт, так называемое Паломничество Милосердия. Генрих Восьмой вместе с Кромвелем подавили восстание, призвав обманным путем его вождей на переговоры и подготовив за это время армию для уничтожения повстанцев.
   Штурм более крупных монастырей был предпринят год спустя и производился подобно тому, как описано в данном романе. Причем в первую очередь давление со стороны властей было направлено на наиболее уязвимые христианские дома. В качестве орудия устрашения использовали монастырь в Льюисе, сдавшийся в ноябре 1537 года – факт, который для дальнейшего хода реформ имел решающее значение. В последующие годы один за другим были переданы в руки короля остальные христианские дома, и к 1540 году все они были ликвидированы. Монастырские здания подвергались разрушению, но предварительно с их крыш чиновники Палаты перераспределения монастырского имущества снимали свинец. Монахи получали денежное содержание, а особо строптивые из них встречали со стороны властей довольно жестокое обращение. Уполномоченные Кромвелем чиновники, как правило, обращались с обитателями монастырей достаточно грубо, поэтому служители церкви испытывали перед ними гораздо больший страх, чем монахи Скарнси перед Шардлейком. Однако Скарнси не был заурядным монастырем, а Шардлейк – типичным представителем ведомства Кромвеля.
   Бытует общепринятое мнение, что обвинение в прелюбодеянии королевы Анны Болейн было сфабриковано Кромвелем для Генриха Восьмого, которому она наскучила. Марк Смитон был одним из тех, кому Кромвель отвел роль ее подставных любовников. Он был единственным из них, кто признал свою вину. Его отец был плотником. То, что некогда он был оружейных дел мастером, я придумал сам.
   Отношение историков к английской Реформации по-прежнему остается противоречивым. Прежде они сходились во мнении, что Католическая церковь пришла к такому упадку, что определенного рода радикальные реформы были не только насущны, но и неизбежны. Однако в последнее время этот взгляд был подвергнут сомнению со стороны таких писателей, как Хейг и Даффи [12], которые в своих трудах нарисовали картину преуспевающей и весьма популярной среди народа Церкви. На мой взгляд, Даффи чересчур романтизирует средневековую католическую жизнь. Примечательно то, что эти ученые почти не касаются вопроса уничтожения монастырей. Последнее большое исследование этой темы было сделано Дэвидом Ноулзом [13]. В этой исключительной работе профессор Ноулз, который сам являлся католическим священником, утверждает, что легкая жизнь, преобладавшая в большинстве крупных монастырей, была сущей дискредитацией веры. Порицая насильственное уничтожение монастырей, профессор Ноулз тем не менее считает, что они настолько отдалились от своих основополагающих идеалов, что не заслуживали продолжения своего существования в данной форме.
   Никто достоверно не знает, как англичане в целом относились к Реформации. Так, если весь Лондон и частично юго-восток страны захватило мощное протестантское движение, то на севере и на западе по-прежнему оставался в силе католицизм. Однако находившаяся между ними большая часть населения по-прежнему оставалась terra incognita. Лично я считаю, что основная масса простых людей, скорее всего, воспринимала спускавшиеся сверху прогрессивные перемены подобно тому, как видели их Марк и Элис. Они считали, что насаждаемые сверху правящим классом реформы, имевшие своей целью навязывать народу свой образ мысли и действий, ничем не отличались от прежних. Что же касается перемен, то ими Англия воистину не была обделена. Сначала умами людей завладел прогрессивный протестантизм, потом при Марии Тюдор произошел возврат к католицизму, а во времена Елизаветы Первой вновь вернулся протестантизм. Неудивительно, что люди стали относиться к подобным вещам цинично. С одной стороны, они хранили молчание, а с другой – никто не интересовался тем, что они думали. Кроме того, Елизавета, по всей вероятности, не желала пробивать окна в человеческие души посредством огня и топора, как это делали ее предшественники.
   Однако небольшая часть общества извлекла для себя пользу от Реформации. Это были «новые люди», зарождающиеся классы капиталистов и бюрократов, которые обрели собственность, не имея благородного происхождения. Полагаю, что таких, как Копингер, в средневековой Англии эпохи Тюдоров было достаточно много. В результате Реформации произошли такие крупные перемены в классовом составе общества, каких оно не знало на протяжении всей своей истории. Данная тема в наши дни считается несовременной, и упоминать о классовом составе общества в исторических дискуссиях считается дурным тоном. Однако времена меняются, а вместе с ними меняется и общепринятая точка зрения.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 [47] 48

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация