А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Белый Пилигрим" (страница 12)

   – Что? – определенно не поняв, переспросила Чертова.
   – Да так, знаете!.. – мизантропически отозвался я. Впрочем, при чем здесь мизантропия? Этот термин образован префиксально-суффиксальным способом из корня греческого существительного «антропос», что означает человек. А где ты тут последний раз людей видывал, Илья Владимирович, – кроме тех, что явились на Мифополосу вместе с тобой? Эзотерические и оккультные доминанты предполагают…
   Телятников вперил в меня недоуменно округлившиеся глаза и молча сунул мне бутылку. Его можно понять: кажется, заключительный бред про «доминанты» я выдал вслух. Ну что же, заговариваюсь. В машину, в машину, к Бабе-яге!..
   Я ехал в помятом сыщицком автомобиле и размышлял следующим занимательным образом: «О, я несказанно крут! Какое несчастье, что я не родился американцем, а то в голове уже тянулись бы столбиком титры к очередному киношедевру об Избранных! Оказывается, так просто победить великих и ужасных тварей с комиксовым наименованием кролокрот или кротокролик! Натянул на голову мятую шапку Белого Пилигрима и давай валять всех по долинам и по взгорьям!» Я хотел засмеяться, а вместо этого, вытерев лицо ладонью, обнаружил, что мои глаза на мокром месте. Мифополоса заключила в свои тесные объятия героя-нытика… Позже Макарка утверждал, что уже на второй версте (напомним, от Бабы-яги нас отделяло шесть с половиной данных единиц расстояния) я понес невероятную околесицу, характерную для сопровождающихся бредом и галлюцинациями психических заболеваний, а потом на полном серьезе стал учить Чертову и Дюжину дедуктивному методу. Последний я самым возмутительным образом иллюстрировал на примерах из Конан Дойла, при этом утверждая, что знал Холмса лично. Сильно меня впечатлили кролокроты!.. К счастью, затмение было коротким. Когда в просветах между деревьями показалась скатная крыша просторной бревенчатой избы, я уже был в относительном порядке. Чертова подвела машину к покосившейся изгороди, которой был обнесен дом. Тотчас же со скрипом распахнулась дверь, и из-за нее выглянуло существо неопределенного возраста и пола, в чем-то вроде чепчика на голове, в очках в железной оправе, косо сидящих на переносице, как казненный на турецком колу. Особь взглянула на нас поверх очков и сказала жирненьким, дряблым, подпрыгивающим баритоном (ах, не таким голосом озвучивают Ягу в наших детских сказках):
   – А что приехали? Так и передайте вашему хозяину– я еще ту книжицу не прочитала! И давай, давайте отсюда!..
   – Тетушка, – отозвалась Чертова, – так это ж я! Ты что, не узнала меня?
   – Проезжай, проезжай, – машинально продолжала бормотать хозяйка избы, но по ее хитро сощурившимся за стеклами очков глазам можно было понять, что гостей она признала. Впрочем, разговор сыщицы и извечного персонажа русских сказок, Бабы-яги, прошел для меня как в тумане: кажется, разум еще отказывался воспринимать что-либо новое. Встряхнулся я только в избе, когда, войдя, вдруг услышал ПЕСНЮ группы «Ленинград»: «Замечательный мужи-и-и-ик меня вывез в Геленджии-и-ик!!!» Сонную одурь сдуло с меня в один миг, примерно так же, как Нинка стаскивает с меня по уграм одеяло, чтобы я быстрее просыпался и не нежился в постели. Макарка Телятников, навернувшийся через корыто и растянувшийся прямо посреди сеней, верно, испытывал сходные чувства. Я поднял глаза и увидел, что в углу, хрипя и делая явные попытки вожделенно зажевать пленку, надрывается древний кассетный магнитофон, примерно такой, какие ценились на вес золота на самой заре перестройки: «Замечательный мужжжжии-и-и… ».
   Так. Магнитофон все-таки заполучил добычу: пленка зажевана. Но это не избавляет меня от мыслей на тему о том, что же происходит тут, на этой проклятой Мифополосе!.. «Чертова дюжина», Боевые кролокроты, «Ленинград», Баба-яга в железных очках! Я обратился к ней с прямым вопросом:
   – Бабушка, а откуда у тебя магнитофо… голосящая штуковина в углу? Которая вот только сейчас замолчала? А, бабушка?
   – Мужицкий вол тебе бабушка, – любезно отозвалась она. – А эту штуковину мне дочка принесла. Говорит: вот, мать, на, хотя бы на старости лет подивись, вылези из своей лесной дремучести!..
   – Дочь?
   Старушенция с ворчанием подняла лицо от стола, на котором она раскатывала тесто желтым человеческим черепом.
   – А что, у меня не может быть дочери? – проворчала она, выставляя два желтых, кривых своих клыка, составивших бы разорение любой стоматологической клиники и куда более устрашающих, чем у милейшей сыщицы Чертовой. – Была у меня дочь, она и молода еще совсем, годков восемьдесят как стукнуло. Молодшенькая она. А старшая – той уже под двести, наверно, а ума все не нажила. С серым волком связалась… это называется… как ее… зоофилия, во! А серый волк, говорят, еще тот гусь – с Иван-царевичем под хвост баловался! Вот каков, лихоимец! Ну ладно, – буркнула она, глядя на хохочущего Макарку Телятникова, – что уставился? Шучу, я шучу! А ты никак все взаправду подумал, а? Ась? А ну, ты не скалься, а лучше подобру-поздорову полезай в печь, а то вишь, сколько жиру нагулял!
   – Ладно тебе, бабка, – безапелляционно вмешалась Чертова, – ты эти свои заскоки брось, не уподобляйся братьям Волохам.
   – А эти еще чего натворили? Сто лет их уже не видела и еще столько же не видела бы! Ладно… Не надо в печь… Это я уж так… по привычке. Историческая эта… традиция. Угу. Печь отменяется, – сердито прошамкала бабка. – Я, может, теперь вообще одни грибы-ягоды да овощи разные кушаю, как эта… деги… беги… веги…
   – Вегетарианка.
   – Ну да, ну да… Тарианка. Это меня Горыныч с панталыку сбил, скотина трехголовая, чтоб ему пусто было. Вот, посмотрите, как опозорил! Думает, что за меня и заступиться-то некому! Ничего! Найдется! Я на него жалобу подам! Вот, посмотри, что заставляет меня делать. Ахти мне, старой! От… полюбуйтесь, гости честные!
   И бабка извлекла из-под передничка перепачканную то ли в муке, то ли еще в чем-то белом книженцию, в которой я с удивлением признал «Максимы» Франсуа де Ларошфуко. Великий французский философ и моралист в корявых руках русского национального пугала чувствовал себя явно неуютно, потому, верно, томик и вывернулся из пальцев Яги и провалился в подпол.
   – Уф! Туда ему и дорога, ироду! Понаписал всяко!.. А уж у Горыныча этих премудростей полна пещера! Меня читать заставляет. Сказал, изучай, со-вер-шен-ствуй моральные устои, иначе я тебя дезавуирую, – старательно выговорила бабка и вдруг заплакала. – Так и сказал мне, старой. Ишь как опозорил на склоне лет! И, главное, пожалиться некому… Кощей у нас теперь стал модельером. Все у него с иголочки… от… от… кутюр! – Войдя в раж, бабка размахивала длинными граблеобразными руками и вопила все пуще: – Набрал себе красавиц со всего государству и сделал их, простите за слово черное, нехорошее… Мане-кен-щицами! Уж лучше бы сразу сгубил, злодей, так нет, измываться надо над девчонками! Лучше бы мне отдал. Мне тут несколько новых рецептов приготовления мясца привезли… Надоело траву жрать! Разве ж тыква – это еда?
   Я фыркнул так, что из-за печной заслонки выбило целый столб застарелой золы. Баба-яга продолжала свой невеселый мартиролог:
   – Невеселое житье пошло, все кувырком, все через назад! Да я вижу, – нисколько не удивляясь и не вдаваясь в расспросы, продолжала она, глядя то на меня, то на Чертову, так и не избавившуюся до конца от следов крови на одежде, – что у вас тоже жизнь медом не мазана. Ишь, какие замученные! А ты что на меня так смотришь, девочка? – обратилась она к Нинке. – Что, боишься меня?
   – Нет, – ответила моя племянница. Чего ей бояться-то? После Боевых кролокротов колдуна Гаппонка Седьмого здешняя хозяйка, даже со всей ее людоедско-ведьмовской атрибутикой и дежурными фразочками a la «а полезай-ка в печь!», кажется добродушной пожилой воспитательницей детского сада.
   – Ну вот, – разочарованно вздохнула Яга, – дожили. Дите малое, и то меня не боится, не пужается…
   – А ты не страшная. Ну, Баба-яга, и что? Я тебя на картинках видела, ты там страшнее. А когда я смотрела кино…
   – Я не Баба-яга! – вспылила вздорная старуха и приспустила свои очки на середину носа. – У меня имя есть! Ненавижу панибратство! Такую невежливую девчонку, уж конечно, следует съесть. Девочка, ты хочешь, чтобы тебя ели в жареном, вареном или копченом виде? Если в копченом, то горячего копчения или холодного?..
   – А как же тебя тогда звать, бабушка? А как это – холодное копчение? А разве маленькие девочки… это вкусно? – не замедлив заинтересоваться, засыпала бабку вопросами Нинка и попутно сунула свой нос в какой-то ящичек. На дне его она обнаружила чучело какого-то зверька, которым немедленно запустила в Макарку. Баба-яга проворчала:
   – Ишь, анчутка. Не успела явиться, уже безобразит. А зовут меня…
   Старуха не успела представиться: в разговор вмешалась Чертова. Она бесцеремонно прервала свою двоюродную тетку и заговорила обычным низким голосом, в котором сейчас звучали нетерпеливые, требовательные нотки:
   – Так! Довольно! Тетушка, ты зря у нее спрашиваешь, боится она тебя или нет. Она сейчас на такое насмотрелась, что твои дурацкие черепа, которыми ты раскатываешь тесто, твои муляжные человеческие головы, насаженные на частокол за домом… ерунда, нелепая старческая блажь – вот чем все это ей кажется! Видишь ли… на нас только что напали Боевые кролокроты Гаппонка Седьмого. И это еще не все!.. – быстро добавила она, видя, как бабка недоверчиво скалит зубы и делает попытку в знак презрения к лживым словам племянницы поковыряться в своем носу отрубленным человеческим пальцем, валявшимся до того на полке. – И это еще не все! – повторила сыщица, возвысив голос – Кролокроты нападали не только на нас. Но только мы смогли остаться после этого в живых.
   – Я уж вижу, – как ни в чем не бывало сказала так и оставшаяся безымянной Баба-яга.
   – Она видит! Видит! – возмутилась Чертова и так врезала ладонью по бревенчатой стене, что откуда-то сверху упала доска, а потом хлынул целый поток какого-то невероятного хлама, в котором можно было различить вишневые косточки, объеденные кости, обрывки каких-то слипшихся веревочек, а напоследок свалился целехонький череп с выкаченными глазами и заорал, подпрыгивая, словно на пружине, и вертясь вокруг собственной оси (из глазниц валили снопы искр):
   – Зиг хайль! Ахтунг! Аусвайс, швайн!
   – Дочь принесла, – с гордостью поведала неисправимая старуха, сейчас чем-то напомнившая мне Нинку, только в матерой пенсионной ипостаси. – А ей великан Гимпельшрункентиль подарил за то, что она угадала его имя, когда, значит, к тамошним молодцам на ихнюю Мифополосу гостить поехала. Ух, ух!.. Ты что-то говорила, Елпидофорьюшка? – выкроив из невозможного имени бравой сыщицы уменьшительно-ласкательную форму, льстиво обратилась к ней Яга. Почуяла бабка, что у ее милейшей клыкастой племянницы запас терпения совсем иссяк…
   – Я-то говорила, да ты не слушала. Илюша, – повернулась она ко мне, – дай-ка бабушке все три предмета, доставшиеся от стариков Волохов. Они вроде в сундуке лежали?
   – Разбился сундук-то, – печально сообщил я, – у этого вашего Гаппонка слишком атлетичные твари. Им бы в Олимпиадах участвовать… соревновались бы как раз с братьями Волохами. Беге, прыжках, борьбе классической и греко-римской. Держите, бабуля. Вот книга. Вот шапка. Макарка, дай сюда бутылку! Все равно не допьешь, что ты пыжишься? Никак с перепугу отойти не можешь? Гм… Я тоже.
   Тем временем бабуля брезгливо взяла в руки томик «Словника демиургических погрешностей». Памятуя о судьбе сочинений Ларошфуко, я наблюдал за ней с некоторой опаской. Теперь-то я понимал, что не ТОЛЬКО «Портвейн 666» из всего наследства стариканов Волохов имеет ценность… Баба-яга надвинула на подслеповатые тусклые глаза железные очки и зашлепала, зашлепала губами, что-то бормоча себе под нос. Я наклонился к Макарке и негромко проговорил:
   – Не знаю, что там сейчас нагадает нам эта бабуля, но я уже кое-что сам понимаю. Между их землями, вот этой Мифополосой и нашим реальным миром, существует сообщение. Причем достаточно устойчивое.
   – Это я и сам понимаю, – отозвался он в тон мне, – иначе откуда у нее были бы эти хрипящие магнитофоны, а у Чертовой появлялись книжки, которые напечатаны у нас, в России, совсем недавно? Тоже мне – открыл Америку! Я вот тут родил кое-что посерьезнее… Словом, мне кажется, что человек, которого ты видел с Леной на лестнице… тот здоровый парень – в общем, он откуда-то ОТСЮДА.
   Ответить я не успел. Баба-яга подняла от книги свои маленькие глазенки, тонущие в складках морщинистого лица, и объявила:
   – Великой силы эта книга! Очень только странно, что старики Волохи оставили ее именно вам, мальчонки. В вас я ничего примечательного что-то и не нашла, так, фитюльки, пустышки (а за базар ответишь, бабуля?), мелочь порожняя… Почему же тогда – ВЫ? По чистой случайности? Ась? Да вот нет. Я про Волохов много слыхала, и от матери слыхала, и от бабки, а та была ведунья почище меня. Старики те ничего просто так не делают. Если вручены та книга, та бутылка и шапка этим мальчишкам, значит, так оно и быть должно. К тому ж, верно, – Баба-яга препротивно захихикала, и мне отчаянно захотелось вытянуть по этой сутулой пыльной спине чем-нибудь поувесистее, поленом как минимум, – верно, не от хорошей жизни наведались вы в здешние края, леса, ась? Верно, стряхнулась-приключилась беда неминучая, вот и явились сюда? Али неправда? Во-о-от! Значит, так тому и быть, а чему быть – того не миновать.
   Я сощурил глаза. Удобная риторика. «Чему быть – того не миновать». Такие мысли приходили в голову и мне самому, но я держал их при себе. Если здешние обитатели исповедуют, прошу прощения за словечко, такой последовательный детерминизм, так уверены в причинной обусловленности и предопределенности (ох!) тех или иных событий, – то почему сомневаюсь я? Да вот вам!!! В конце концов, именно я отразил нападение непобедимых кролокротов, а не эта языкастая бабуля! Именно мне и Макарке вручено наследство этих мифических старикашек Волохов! Именно я вышел из Замученных болот, с самого дна, илом затянутого, а эта несимпатичная бабуля, которую ни один собес не принял бы, давно пускала бы пузыри! Я вскочил и довольно невежливо выдернул книгу, шапку (а Макар – бутыль) у засуетившейся старушенции. И – грубовато:
   – Вот что, бабуля. За такие изречения неплохо бы и в челюсть задвинуть, но вам в плане челюстей, я так понял, особенно терять нечего, потому и держите язык за оставшимися зубами. Вижу, ничего конструктивного от вас не дождешься, кроме оккультного бреда. Так что мы пошли, а ваша родственница, госпожа Чертова, пусть трясет вас на предмет провианта, отдыха и, не дай боже, ночлега.
   Видно, я выглядел очень разозленным. А в свете моей эпохальной победы над кролокротами – даже грозным, потому что Яга звонко щелкнула челюстями, так мною обхаянными, и отскочила в угол:
   – Ну что ты, Илюшенька, что ты! Ты уж прости старуху за слово необдуманное, пустое, если что не так!
   Я не стал слушать и вышел во двор. За мной вышел Макарка. Этот снова обрел свою бутылочку, еще недавно отобранную для экспертизы Бабой-ягой, и потому был благодушен:
   – Ну что ты так взъелся на старуху, Винни? Она ж из ума давно выжила. Она, кстати, мне кого-то упорно напоминает.
   – Мегеру, – проворчал я, но вал беспричинного (ой ли?) гнева уже схлынул. – Так что ты там, Макар, говорил о парне с лестницы, который, дескать, мог быть отсюда, с Мифополосы?
   – Да я вроде бы уже все сказал, – повел он плечами. – К тому же… м-м-м… я ведь только предположил, вот. Ладно, не пузырься, Винни. Я все понимаю… п-прекрасно. Перенервничали, насмотрелись на разные ужасы… это тебе не в кинотеатре на каком-нибудь «Ночном дозоре» сидеть, тут спецэффекты совсем другие, и…
   Макарка сбился с мысли, да и была ли хоть какая-то мысль?.. Понес окончательную чушь. Я отобрал у него бутылку и, по зрелом раздумье… э-э-э… по чуть-чуть… гм… Словом, ночевать пришлось у Бабы-яги. Последняя, как помним, не увидела в нас ничего примечательного, и эффект этой примечательности был немедленно создан Телятниковым: ибо примечательно, что он заснул прямо в ступе. В той самой, хрестоматийной, с аэродинамическими примочками…
   – Шла лесною стороной, увязался черт за мной, Плюнула на плешь ему и послала к лешему!.. — засыпая, напевал себе под нос сын доктора исторических наук. А я на сон грядущий открыл замурзанный том «Словника демиургических погрешностей» и, кажется, сумел прочитать одну из фраз – слагающуюся из странных, высвечивающихся в мозгу букв: «А на седьмой день следовало бы отдыхать, а не… »
   Хотя, быть может, мне это только снилось.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация