А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Потерянный взвод" (страница 6)

   Командир пытался понять, почему так скоро, непредсказуемо скоро была деморализована рота Шевченко, почему так странно гибнут у него люди. Несчастливое стечение обстоятельств? Он знал, что такое срывы у людей, – и он не давил до конца на «железку». Но человек заменим. Трудней заменить роту, тем более сейчас. «Продержаться бы им еще часа четыре-пять».
   – Давай связь с Шевченко, – вдруг потребовал он у начштаба.
   И Герасимов вновь просил ротного держаться, обещая скорую помощь. Знал, что обманывает. Но на войне, считал он, обманывать приходится всем. Солдату – когда грабит, командиру роты – когда все это скрывает, комполка – когда приказывает, обещает и тоже покрывает… Ну, а правительство, если в целом, – оно вообще делает вид, что здесь ничего не происходит.
   Он вышел из-под навеса, закурил сигарету. Подошел Кокун.
   – Прапор говорит, можно прямо сейчас идти обедать.
   – Да какой, к черту, обед! Там рота Шевченко загибается!.. Давай, Кокун, в батальон. Будешь меня обо всем информировать. И никакой самодеятельности!
   Кокун приложил руку к панаме и удалился. Герасимов проводил его взглядом и вдруг сказал:
   – Македонский говорил: «Ничто не в состоянии защитить труса». А я скажу так: никто не в состоянии защититься от дурака.
   Начштаба кивнул молча, с трудом поднял покрасневшие глаза.
   – Наградить медалью, мать его… – Герасимов выругался от души, – да и отправить…
   – В Академию ГШ, – вздохнул начштаба.
   – Ни хрена! – отрубил Герасимов. – Сразу же после операции выхожу на командующего. К черту…
   Шевченко готовился к смерти. Командир не смог помочь ничем, даже водой и боеприпасами. «Держитесь». Вертолетчики низко не летали, стрелять и бомбить не решались. Артиллерия могла лишь замесить и тех и других в один кроваво-пыльный фарш.
   «Если и придется помереть, то сделать это надо аккуратно», – думал Шевченко. Он достал из кармана последние письма, которые в отличие от документов всегда носил с собой.
   «Товарищ капитан! С гвардейским приветом к вам бывший сержант, а ныне – рядовой дисбата Василий Богомазов…» Богомазов сломал молодому солдату челюсть за сон на посту. Тот молчал в роте, молчал в госпитале. Написал только матери в Москву. Она – в приемную министра. Пришла оттуда гербовая бумага. И парню влепили срок в два года дисбата. Хотя все, все до одного по-человечески его оправдывали."…Здесь я стал шофером командира дисбата. Участвовал в поимке преступника и сам задержал его. Теперь к медали «За отвагу» прибавилась еще «За боевые заслуги». Сидеть осталось немного. Пойду потом работать в милицию, так решил. Если б не тот случай – служил бы еще с вами. Часто вспоминаю Афган – это было самое счастливое время…»
   "…Здравствуй, мой родной, мой дорогой Сережка. Я все чаще думаю о том, как ты вернешься, как у нас все будет хорошо. Наша доченька все время спрашивает про папу, а я отвечаю: папа служит далеко-далеко, скоро приедет и привезет нам подарки. А она мне: наш папа на войне!…Мне часто снится сон, я не знаю, почему он повторяется, он такой странный и страшный. Мы куда-то собираемся, ты ждешь меня, я тороплюсь, ты спускаешься вниз на улицу, я продолжаю собираться, все время что-то ищу: то косметичку, то жакетку, то ключи. Выбегаю на улицу, а тебя уже нет…»
   "…Вчера ходила в магазин и купила нашей малышке кофточку. Такая красивая, розовенькая и рисунок – слоненок… Сережа, посмотри там в магазинах для нашей девочки какое-нибудь красивое платье, туфельки, размеры я тебе писала…»
   Между конвертов хранилась фотография Ольги. Снимок был сделан в фотоателье, перед этим она высидела несколько часов в парикмахерской. Шевченко посмотрел на портрет: поворот головы был совершенно не ее, да и прическа с завитыми локонами делала Ольгу чужой и глянцевой. Другого снимка у него не было. Содрогнувшись, он разорвал его пополам, потом еще раз пополам, затем стал уничтожать письма. И остались обрывки: четверть лица, волнистый локон, «здрав», «милый», «когда ты верне…», «зачем на…», «наша лю…». Чистые помыслы на бумаге еще более чисты.
   Но дунул ветер, а вслед за ним автоматная очередь проштамповала краткое затишье, полетели обрывки то ли снегом, то ли пеплом былых чувств, падали, падали на чужую землю… Они часто ссорились, бывало, по самому ничтожному поводу. Ольга любила вспоминать и высказывать старые обиды, Сергею казалось, что делала она это намеренно, самоистязая себя и испытывая его. Они несколько раз собирались разводиться и лишь из-за ребенка терпели свои бесконечные конфликты и ссоры. В Афганистан он уехал внезапно, а перед этим она целую неделю не разговаривала с ним. Прощание вышло сухим, она не плакала и, кажется, готова была обвинить его в том, что он бросает ее с маленькой дочкой на руках. Но сдержалась. Уезжал с тяжелым сердцем. Но потом пришло письмо, в нем было столько нежности и тепла, что у него защемило сердце.
   «Если выберусь отсюда, то все у нас будет по-другому. Все по-другому», – подумал Шевченко.
   И вновь грохотала слепая машина войны, огромные зазубренные маховики со скрежетом продолжали свой вращательный, все перемалывающий путь. Чудовищное бессмысленное действо, окутанное сладостным дымом пороха, пронзенное криками боли, ярости, смертоносного одухотворения и жажды удачи, овеянное призрачным ветром доблести и подвига…
   Кольцо наступающих сжималось, в нем постоянно выстреливались звенья, но прибывали новые силы, моджахеды с перекошенными лицами шли вперед, падали ниц, захлебывались кровью, вертелись, сраженные пулей… Напирали с трех сторон, с четвертой была отвесная стена.
   Ротный уже трижды менял позицию, уходил все выше и выше, солдаты тоже уходили, не в силах противостоять перекрестному и фланговому огню. И каждый понимал, что если они не остановятся, не собьют пыл врага, то рано или поздно столкнутся на вершине спинами.
   Раненный в грудь сержант Свиридов смотрел в небо и не видел уже ни мелькавших фигурок врагов, ни искаженных гримасами лиц товарищей, ни обнаженной объемно-осязаемой картины боя. Он тихо просил пить, черный распухший рот произносил только одно короткое, как выдох, слово. Но никто не слышал, да если б и слышал – воды не было.
   Раненых отнесли на самую вершину, уже не было возможности найти более укромное и безопасное место. И они, наскоро перевязанные, в разодранных одеждах, кто молча, кто с надрывным бесконечным стоном, ждали своей участи. Слепящее солнце выжигало им глаза, тень исчезла и будто не существовала, пожелтевшие лица лоснились от липкого пота. Раненые угасали смертью распятых.
   Козлов на получетвереньках протащился сквозь открытое место, плюхнулся рядом с командиром. Ротный глянул на его серое лицо, в котором пропечатывалась лишь тоска и безнадега, отвернулся.
   – Раненые на жаре кончаются, – сипло зашептал Козлов. – Свиридов стонал, стонал, а сейчас уже не дышит… Пленный один, сука, развязался. Что с ним делать будем, товарищ командир? Они ждут уже, радуются, что скоро каюк нам всем выйдет. И сами нам глотки резать будут…
   – Что, что… Дай им свой автомат! К дьяволу твоих пленных!
   Сержант воровато ухмыльнулся, пожал плечами, огляделся и трусцой рванул обратно. Вслед ему тявкнула очередь. Шевченко выстрелил на звук одиночно. А через какое-то время он услышал за спиной раздирающий душу вопль. Он сразу все понял, вскочил, припустил бегом.
   На самой вершине, куда еще не долетали пули, как на лобном месте, стоял маленький замполит Лапкин. Он тряс за грудки огромного сержанта. Рядом лежали связанные в баранку пленные. Замполит что-то кричал, хрипел, но, как у кликуши, слова разобрать было невозможно. Узнавались лишь отдельные матерные слова.
   Еще издалека Шевченко разглядел странные оскалы на лицах пленных, струйки крови из-под носа и ушей. Третий пленник судорожно бился на земле. Ротный молча рванул в одну сторону замполита, в другую – сержанта Козлова, потом так же молча саданул того в скулу. Сержант тихо и покорно принял удар.
   – Он гад! – захрипел замполит.
   В его руках прыгал окровавленный шомпол.
   – Вот – видишь?
   – Знаю, что гад, – мертвым голосом сказал Шевченко. Он представил, каким оглушительным и страшным был последний звук, который слышали эти несчастные. Грохот лопающейся барабанной перепонки, треск раздираемой мозговой ткани, кроваво-черная темь…
   – Вы же сказали: к дьяволу пленных! Вот я и отправил их к дьяволу, – обиженно пробасил Козлов.
   – Я говорил убивать? – страшно закричал Шевченко.
   – А что – ждать, пока их духи освободят?
   – Безоружных – это же подлость! – взвизгнул замполит. – Тебя расстрелять за это!
   – Давай, стреляй, замполит. – Козлов отступил на шаг и вытянул руки по швам.
   И Шевченко внутренне передернулся, вспомнив афганца, расстрелянного хадовцами, вспомнил по усталой, ненаигранной покорности.
   – Кончай цирк, – с тихой злостью бросил он. – Развяжи его.
   Козлов ножом рассек веревки.
   – Не смей убивать! – рванулся замполит.
   – Заткнись, – отмахнулся ротный.
   Афганец встал, начал растирать посиневшие почти до черноты руки. На вид ему было около тридцати. Редкая бороденка, маленькие птичьи глазки на болезненном сизом лице. И руки – такие же длинные, с тонкими продолговатыми пальцами. Левая – залита кровью. Одет был в истертый мышиный френч и широкие штаны. Он стоял и молчал, лишь тонкие губы шевелились беззвучно и торопливо.
   – Пускай идет, – сказал Шевченко.
   – Как – отпустить?! – поперхнулся замполит. – Он враг, дух, его сдать надо.
   – Иди, сдавай…
   Козлов хмыкнул, пожал плечами. Шевченко толкнул афганца в плечо:
   – Иди, душман, иди.
   Тот продолжал стоять, в маленьких глазках прыгал ужас.
   – Пошел, говорю!
   Афганец побрел, оглянулся раз, другой и припустил наутек.
   – Товарищ капитан! – Это был Ряшин. Защитная ткань на его каске прорвалась, отчего казалось, что у воина проглядывает лысина. – Там по рации вас просят.
   – Опять будут помощь оказывать, – буркнул ротный и поплелся на связь.
   – Шевченко, ты слышишь? – раздался знакомый голос Герасимова.
   – Слышу!
   – Шевченко! Тут на тебя приказ есть – пойдешь начштаба батальона. Понял?
   «Врет! – решил Шевченко. – А может, перед операцией не хотел говорить!»
   – Сказал, приказ на меня есть, – тихо проговорил. – На начштаба.
   Лапкин и Козлов переглянулись.
   – Да-а… Все равно как у Паулюса с фельдмаршальским званием…
   Шевченко хмыкнул.
   – Ладно, все по местам. Помощь оказана…
   – Духи что-то умолкли. Странно, – пробормотал Козлов. Он щелкал крышкой ствольной коробки, раздумывая, не почистить ли ему автомат.
   Замполит молчал. Лапкин воспринимал окружающее как дикий, безумный калейдоскоп событий. Он поднял с земли автомат, медленно побрел на позицию.
   – Боря! – крикнул ему вдогонку ротный. – Осторожно, пригнись!
   Тот согнулся, болезненно втянул голову в плечи и снова побрел, спотыкаясь о камни. Вдруг он переломился, будто увидел что-то на земле и захотел подобрать, тут же повалился на бок.
   – Борис! – отчаянно закричал Шевченко. Замполит корчился от боли, кряхтел, катался по земле. – Что, Борис?! – Шевченко оторвал его окровавленные пальцы от живота, задрал куртку, сорвал пришитый к рукаву индивидуальный пакет, зубами вскрыл прорезиненную оболочку, заткнул тампонами сквозную рану и стал обматывать бинтом худой, как у девчушки, торс замполита. Он успокаивал Лапкина, тот мужественно молчал, даже не стонал.
   – Как уголь горящий… в брюхе, – натужно зашептал замполит.
   Сергей чувствовал, что сам вот-вот надломится, закусил губу, руки не слушались, и последний узелок дался с трудом.
   В расширенных, безумных глазах Бориса кипела горячая, хлещущая боль.
   – Дышать… больно, – не сказал – прошелестел выдохом Лапкин.
   – Ты терпи, терпи. Сейчас промедола тебе впрыснем. Все хорошо будет… Мы все не жравши, живот пустой, обойдется. У меня боец был… На боевых ничего не жрал. Чарс курил, слышишь? Прятался и курил. Вот зашел он в дом, а выходить стал в те же двери. Хотя надо бы ему в другую дверь. Обязательно есть другая дверь. Тут ему какой-то железкой в брюхо стрельнули. Из старинного ружья… Вылечили. В три счета.
   – Возьми в кармане блокнот, – прошептал Борис.
   – Зачем еще? – строго спросил Шевченко.
   – Возьми. А то в госпитале потеряется. Сохрани… – Замполит забылся, Шевченко положил его поудобней, вытащил из-под бока камень.
   В блокноте были стихи. Шевченко не удержался, перелистнул и на одной из страничек прочел:

Никогда не смейся над любовью.
Разноцветьем чувств несчастье обожги
И своей невысказанной болью
Нетерпенья сердца подожди…

   «Женщина – это цветок, запах которого могут вдыхать многие, но который распускается только для одного».
   …Усталая рота теряла людей. Будто гибельный смерч вырывал то одного, то другого, калечил, уничтожал. Кто знал, может, круто развернулась стрелка удачи, напомнив, что на войне никому не везет всегда и во всем… А может быть, это переполнилась некая незримая чаша весов, перенасытилась, пролилась через край. И началось все с расстрелянных старика и пацана; с той поры и стала уравниваться, наполняться противоположная чаша… Или то непреложная воля Высшей Справедливости? Может, перекопилась мера лиходейства и зла, что оставляла за собой рота? Горькими думами изнурял себя Шевченко. Он вспомнил тот день, когда шквал огня покрыл «зеленую зону». Оранжевые всполохи, черный дым… Из кишлака с криками выбегали женщины и дети. Началось же все с того, что некий начальник с большими звездами пролетал на вертолете и увидел горящий бронетранспортер. Не надо было ему пролетать, не надо было видеть… И передал он на землю приказ: открыть ответный огонь.
   А потом… Потом выяснили, что бэтээр загорелся по оплошности водителя. Но было слишком поздно.
   В тот день Шевченко впервые в жизни захотелось напиться до беспамятства. Но водки не было, и он еле сдержался, чтобы не услать Эрешева за анашой.
   …Ущелье замерло, словно набирало в каменную грудь воздуху, чтоб вновь могучим выдохом эха разметать, раздробить, расшвырять звуки очередей, грохот взрывов, крики наступавших, стоны раненых. Шевченко знал, что Ущелье устало, от боя оно подернулось седой дымкой, то ли от сожженного пороха, то ли от взметенной пыли. А может, пелена застилала ему глаза. Сергею зацепило плечо, и пока Ряшин перевязывал его, рукав куртки промок от крови. Пришлось куртку снять.
   От автомата шел резкий запах пороховой гари, Шевченко отодвинул его и подумал, что сам тоже как автомат: безотказный, обгоревший, засмоленный и такой же злобно агрессивный, только дай команду. Шевченко опустил голову на камни, звякнул козырек каски. Камень был горячим, Сергей приподнял голову, чтобы не касаться подбородком. Несмотря на ослепляющий зной, он чувствовал озноб. Будто что-то внутри у него заледенело и теперь морозило.
   Он забылся и продолжал страдать уже в своем наваждении. Хотелось ему пить, а мать, умершая в прошлом году, держала в руках кружку с ледяной водой. Он знал, что вода ледяная и мать сейчас забеспокоится, чтоб он не застудился. А в глубине души боялся, как бы мама не спросила его. Но она спросила – беззвучно, и лицо ее виделось, как под водой: «Как же ты, сынок, стал убийцей?» Кружка выпала у нее из рук и разбилась. Сергей закричал, заплакал, а мать повернулась и медленно пошла, ее прозрачная фигурка уменьшалась, подрагивала в синем воздухе, плыла, пока не исчезла навсегда. И лишь звучала неясно, будто дуновение ветра, как далекий перезвон, старая песня: «Лышу я тэбэ, дитэй я лышу, а сама пиду за Дунай…» А следом явились молчаливый Эрешев с лицом, которого на самом деле у него уже не было, Атаев, по привычке глядящий под ноги, Трушин, что-то тихо шепчущий, Воробей, бессмысленно и стыло улыбающийся… И уже из ямы-зиндана выкарабкивались не люди – тени, костлявые руки тянулись из черноты, и лиц у них не было. Как слепые, они суетно и беспокойно искали свое место. А поодаль стоял расстрелянный афганец и, опустив руки, по-прежнему ждал свой приговор. За ним смутной толпой проглядывали другие, но едва видно, будто в тумане. Стоял негромкий тревожный гул, казалось, все чего-то ждали и в тихих разговорах коротали время. И тогда Шевченко понял, что все они ждут именно его. Его охватил озноб: как он придет к ним? Внезапно гул исчез, тени стали наплывать, приближаться; первым был Эрешев, за ним – Стеценко с мертвым взором, все остальные. «Мы пришли за тобой. Настало время…»
   Шевченко очнулся. Рядом валялась его куртка. Он туманно глянул на рукав, усеянный жирными мухами, они зудящей черной кашицей ползали по засохшей крови. Он содрогнулся, приподнялся на локтях.
   Ущелье по-прежнему молчало. Наверное, сто лет оно не помнило таких побоищ и теперь испытывало ужас; кто знает, плачут ли камни, когда окаменевают сердца людей?
   Шевченко только собрался было встать, чтобы обойти остатки роты, как появился Козлов. Он передвигался, согнувшись до пояса, и, кажется, принял эту походку навсегда как самую оптимальную и естественную. В руке Козлов держал какой-то кроваво-коричневый шмат.
   – Печеночки хотите? – весело спросил он. – Тут козла забили.
   – Какого еще козла, чего болтаешь? – нахмурился Шевченко, косясь на окровавленные волосатые руки Козлова.
   – Приблудный козлик! Подбегает: не могу, говорит, больше, никакого житья от душманов, лучше убейте меня.
   – Ладно, старые байки травить… – проворчал ротный.
   – Берите, свеженькая! Я пробовал: сладенькая, на зубах повизгивает.
   – Вытрись!
   Козлов послушно обтер рукавом лицо, со скрипом провел пальцами по щетине.
   – А это точно от козла? – подозрительно спросил Шевченко.
   – Ну вы и шутите, товарищ капитан! А от кого еще?.. – и Козлов стал весело трепаться о том, как подстрелили его «тезку», а раненый, но еще живой Шарипов освежевал его, правда, мясо воняло и его мало кто ел. А Ркацители сказал, что Шарипов – круглый дурак, потому что у козла надо было сначала яйца отрезать, тогда б не воняло. Есть такая народная мудрость.
   – Раненым дали?
   – Дали…
   Шевченко с брезгливостью взял печень, осторожно откусил сочную плоть, пленка мягко лопнула, рот наполнился солоноватой и одновременно сладкой массой. Он пытался сглотнуть, но сухое горло вызвало спазм. «Видела бы меня Ольга, – вспыхнула и исчезла пустяшная мысль. – И где ж тут достать слюнявчики и колготки?»
   Моджахеды умолкли. Никто не подгонял их в атаку, и они, как тающий снег, незаметно стекли с гор.
   Небо заволокло тучами, вокруг все благостно померкло, за фиолетовой завесой едва проглядывала лазурь, уже не раскаленная, а посвежевшая, притихшая.
   Пошел дождь. Первые капли – ненастоящие, призрачно-обманчивые, падали на горячие камни и с шипением исчезали. Капли были теплыми, человеческой теплоты, потому почти не осязаемые. Потом дождь стал ливнем. За стеной падающей воды послышались приглушенные голоса:
   – Каски подставляй, каски быстрей!
   Люди ложились на спины, ловили ртами воду, размазывали ее по лицам. Вдруг вспыхнула молния, и за ней прокатился широкий, раскатистый удар грома. Ухо, привыкшее к грохоту артиллерии и иным разрывающим звукам войны, тотчас радостно и благоговейно восприняло этот феномен природы. «Совсем российский гром», – подумал Шевченко. Он тоже снял каску, дождь вымочил его до нитки, голова стала прилизанной и блестящей. Он посмотрел на отражение в маленькой лужице, скопившейся в камне. На него глянуло лицо командира разведчиков: безумные расширенные глаза, черная щетина, впалые скулы над усами. «Как мы похожи, капитан афганской войны…»
   – Козлов! – позвал Шевченко. Голос утонул в густом шуме дождя. – Козлов!
   Сержант вырос из дождевой стены внезапно, застыл по-обезьяньи, низко опустив руки.
   – Обойди всех! Доложишь мне, какие потери. Вперед!
   Козлов с готовностью исчез. Через некоторое время он вернулся. Мокрая куртка рельефно облепила его крепкий торс, чуб свис до самой переносицы. Бархатным голосом он доложил:
   – Еще пять убитых, – он перечислил фамилии, – и девять раненых.
   – Раненых закрыли от дождя?
   – Ага…
   Он фыркнул – дождевая вода попала в рот. А Шевченко поднялся, аккуратно прислонил автомат к камню.
   – Козлов, знаешь, что такое благородство? – Ротный повернулся к сержанту.
   – Какое может быть благородство, – Козлов хмыкнул, – здесь, в Афгане?
   – Я не удивлюсь, если у тебя вырастут клыки. Ты уже не человек, – спокойно и тихо сказал Шевченко.
   – Ну, да, конечно…
   – Ты кровавый щенок, Козлов… На войне тоже надо быть человеком…
   Шевченко ухватил сержанта за рукав повыше локтя, он бросал слова, тяжелые, будто ошметки лавы, лицо его кривилось, Козлов оторопело внимал ему. Худая мыслишка пришла и тут же ушла: «Нехорошо стоит ротный, перехватить его руку – бросок через бедро…»
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация