А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Потерянный взвод" (страница 15)

   А война продолжала предъявлять неумолимые счеты. И они оплачивались: кто-то закономерно умирал, кто-то в срок получал награды и звания. И Прохоров не удивлялся, считал, что так, видно, всегда было. Для кого война, а для кого – мать родна. Одни не вылезали из боев, другие отсиживались на складах, снюхивались с духанщиками и сплавляли им втихаря солдатское мыло, табак, крупы… Прохоров тащил на себе распухший труп товарища, завернутый в фольгу, как рождественская игрушка. А кто-то в это время перевозил контрабандную водку: в контейнерах, в бочках с горючим. Однажды на границе такую бочку вскрыли, а на поверхности, как листопад на воде, – этикетки. Оттого вся водка в Афгане крепко отдавала бензином. Сюда устремлялись романтичные девицы, отчаявшиеся одиночки пытались найти здесь спасение от своей тоски и опостылевшей жизни. И те, которые выдержали кровавую бессонницу госпиталей и не закаменели душой, притерпелись к беспощадному аскетизму гарнизонов, в конце концов верили, что получили свое счастье. Правда, странное счастье… Но были и те, кто ехал только за деньгами. Прохоров вспомнил, как на днях падал со смеху весь полк: «заштопали» на таможне «чекистку» Ирэн из столовой. Говорили, что везла она чемодан чеков, а в присланной оттуда бумаге сообщили, что прятала их даже в «складках кожи».
   Разделил Афган людей. И прав был Боев, когда говорил, что честный становится здесь честнее, а подлец – подлее.
   Неожиданно впереди стучит пулемет. Взвод реагирует без команды: кто застывает за камнем, кто залегает, кто сгибается. В руках подрагивают стволы. Появляется дозорный. Это – Саидов. Он бежит, по-страусиному выбрасывая ноги.
   Ротный выслушивает его сбивчивую скороговорку про «засаду», отряхивает солдату плечо от каменной крошки.
   – Где Казин? – спрашивает Боев строго.
   – Там! – машет рукой Саидов. – Казин скязал: иди ротни командыр.
   Боев кивает, а Саидов показывает в ту сторону, где якобы засел пулеметчик.
   – Прохоров! Иванов!
   Степан кривится, а Женька с готовностью вскакивает.
   – Пойдете вдвоем в обход. Горячку не пороть, на рожон не лезть. Снимите пулеметчика. А мы шуганем их с другой стороны.
   Для Боева все просто. Как будто надо снять огурец с грядки. Степан скрипит зубами и думает про жестокость Боева, которому до лампочки их буквально завтрашний дембель. «Почему опять Прохоров?» Степан злится, хотя знает, что все это пустое, никчемное ворчанье, потому что тот же Червяк или Саидов, пусть если уже и не струсят, но пошли их – попрут напролом, или поторопятся выстрелить, или еще чего сотворят по неопытности. А потом тащи их, все равно – мертвых или раненых…
   Женька крадется, и каждый мускул на спине будто сам за себя говорит, как Иванову хочется отличиться. Прохоров повторяет его движение, Женькины каблуки однообразно мелькают перед лицом. Они лезут вверх.
   Пулеметчика увидели, когда забрались на гребень вершины. Он распластался на уступе скалы, рядом лежала его барашковая шапка и сумка. Еще неопределенно долгое или короткое время они спускались на карачках, распластавшись, подбирались ближе и ближе; Прохоров замер первым.
   – Давай, ты – гранатами, а я – из автомата, – прошептал он.
   – Смотри, духи! – встрепенулся Иванов.
   Прохоров обернулся.
   За горный хребет уходили люди.
   – Сначала пулеметчика… Он их прикрывает!
   Человек на скале почувствовал взгляд или услышал шум, приподнялся, и это его сразу погубило. Уже летели в воздухе одна за другой гранаты, брошенные Женькой, грохнули взрывы, пулеметчика сбросило вниз, на камни. Какое-то время он бессознательно полз, Прохоров следил за ним, приникнув к прицелу, и, когда вода подхватила, понесла изувеченное тело, он нажал спуск автомата.
   А впереди, за грядой, куда скрылись вооруженные люди, тоже раздались выстрелы, короткий перестук очередей, сотрясающий и ранящий тихий горный воздух.
   …Через полчаса Боев приказал укрыть в камнях израильский пулемет, четыре «калашникова» китайского производства и один «бур». Но сначала он заставил вытащить все затворы и утопить их в реке, хотя раньше с трофейным оружием так не поступали.
   Мертвецов осмотрели: это были парни двадцати – двадцати пяти лет. Один из убитых лежал у самой воды, и Черняев пнул его ногой:
   – Плыви, дух поганый!
   Но Боев прикрикнул, приказал вытащить, потому что через сутки труп отравит реку на сотни метров вокруг. Черняев хмыкнул и остановил взгляд на Птахине:
   – Червяк, вытащи духа.
   Мертвецов тоже спрятали в камнях.
   Взвод пошел дальше. Прохоров стал думать о пулеметчике, тело которого унесла река. Пулеметчик не умел воевать, он неправильно выбрал позицию, был беспечен – вот и поплатился. А Прохоров – профессионал, голыми руками не возьмешь. Последнее время, когда опустошение все чаще завладевало им, он иногда думал так: здесь я стал настоящим мужчиной, я умею стрелять, на многие сутки уходить в горы, я вынослив, знаю, как маскироваться, уйти из-под огня… Эти размышления приносили временное успокоение и даже приятны были самолюбию.
   Река осталась позади, а Прохоров никак не мог отвязаться от навязчивой мысли: сможет ли он теперь пить эту воду… Нет, он не чувствовал жалости к убитому пулеметчику. Еще более тягостные образы возникали в голове. Он с ужасом представлял, как его труп (его, Прохорова!) переваливается в мутной воде, задевает за камни. Он верил предчувствиям и боялся их.
   Взвод все дальше уходил от места боя. Они будто перешли саму загробную реку Стикс, и остались позади мертвенная зыбь да ледяные волны под жарким солнцем. Переступив черту, перейдя грань, за которой осталось прошлое, полузабытое, недосказанное и все, с горечью и надолго запрятанное в глубь души, люди все же свыкались со смертью. Неведомая река жизни разветвлялась, и никто не знал, куда течет каждый ее отток.
   …Черняев вполголоса рассказывает, как «вычислил» духа.
   – Смотрю, чалма из-за камня: раз выглянула, другой, а на третий я ему очередь в лобешник!..
   Прохоров молча кивает. Ему не хочется рассказывать о своей победе. Черняев обескураженно уходит вперед.
   – Давай, Птахин, не отставай, – задыхаясь, говорит Прохоров. – Вон заберемся на ту горушку, ротный привал объявит.
   Но за той горушкой начинается другая, а Боев и не думает об отдыхе.
   – Терпи, Червяк, финал не за горами, – оборачивается Женька. Лицо у него потемневшее, как у распаренного негра, на лбу прилипли волосы. – Не то наши ноги с мозолями под трибунал пойдут. Сами собой потопают.
   Прохоров от смеха хрипло кашляет. Птахина поддержка приободряет. И восхождение медленно продолжается.
   Это только так говорят, что человек преодолевает горы. На самом деле он преодолевает себя. Каждый шаг дается с трудом, более того, сопряжен с риском: на спине сорок кило выкладки и под ногами не лесенка эскалатора. Любое движение, если оно сопровождается нечеловеческими усилиями, по сути своей глубоко противно природе человека, потому что существуют гораздо более приятные вещи, чем изматывающее восхождение, проливание пота, муки жажды, разбитые в кровь руки и ноги. В какие-то мгновения, а может быть, и часы, человек перестает думать о причине, о цели, которые погнали его в горы, все сознание собирается в одну щепотку: идти любой ценой. И человек продолжает двигаться, потому что преодолевает самого себя. И сам себе говорит: это лучшая моя победа.
   Боев все же объявляет привал. Все валятся снопами. Процесс преодоления себя прерывается.
   – Вызывай комбата. – Боев устало опускается рядом с Прохоровым, достает флягу, со скрежетом отвинчивает пробку. Пьет маленькими глотками. Отрывается, раздумывает мгновение, всплескивает содержимое и делает еще один глоток.
   – Ноль-первый на связи, – говорит Прохоров и протягивает наушники. – Ноль-первый, находимся в…
   Боев смотрит на карту, называет координаты, а Прохоров мысленно их повторяет, ему хочется запомнить эти цифры, в магической символике которых скрыт этот заброшенный уголок. Запомнить на всю жизнь. Раньше подобных желаний не возникало.
   Горы здесь сланцевые, над головой нависают пласты серого, пыльного цвета. Скалы будто полопались от ударов гигантского молота – их покрывает сеть трещин, больших, в которые войдет голова, и совсем незаметных, как ниточки.
   Командир докладывает про бой, перечисляет трофеи.
   – Не могу без прикрытия, – говорит он резко. – На фига нужен такой риск? Что? Замок, замок… – Боев срывает наушники. – Хочет, зараза, чтоб и рыбку съесть и на бабу влезть.
   Прохоров догадывается, о чем шла речь. В батальоне придумали условный сигнал «замок». Когда что-то надо скрыть от ушей полкового начальства и вовремя оборвать конфиденциальные радиопереговоры, произносилось это короткое слово. Прохоров понимает, что комбат хочет выиграть время, а Боев в свою очередь не хочет отрываться от основных сил. Если же ротный будет ждать комбата, то банда уйдет, они не смогут блокировать пути ее отхода.
   – Я в весеннем лесу пил березовый сок… – Боев задумчиво напевает себе под нос, и песня звучит здесь странно и нелепо. – Замок, замок… – усмехнулся вдруг он. – А знаешь, Прохоров, по чьей милости под Асадабадом нас чуть своя же артиллерия не накрыла?
   – Комбата?
   – Верно. – Боев сплевывает. – Все знаете. Вот и в тот раз он мне про «замок» шептал. Потом узнал, что он не доложил командиру полка, что мы давно за перевалом. Про запас, значит, оставил перевал, чтобы потом ловко доложиться. Хитер. Как мы тогда уцелели? – Он бормочет совсем тихо, будто забыл уже о Прохорове. – Повезло. Ладно, выберемся отсюда – все припомню ему…
   Он замолкает, потом вдруг резко встает.
   – А ну, давай Черняева ко мне.
   Сержант подходит к ротному, и они тихо переговариваются. Взвод стоит молча, руки у всех покоятся на автоматах. Прохоров замечает, что молодые, Птахин и Саидов, встревожены, озираются по сторонам. Они не понимают, что дело это безнадежное: заметить духа в засаде.
   Ротный достает карту и вместе с Черняевым склоняется над ней, потом быстро складывает ее и прячет в кармане на груди.
   – Как настроение? – Боев старается сказать это как можно мягче, пытливо смотрит на солдат, задерживает взгляд на Саидове.
   – Нормально, – мрачно отвечает кто-то.
   – Быть готовыми к бою, – произносит он уже другим тоном. – В любую минуту. В случае чего – Черняев за меня. Вперед!
   …Взвод все глубже и глубже уходил в ущелье. Прохорову казалось, что каменные стены сдвигаются и скоро совсем сомкнутся, захлопнутся за ними. Но ущелье продолжалось, извивалось, тянулось, и неизвестно было, когда оно кончится. Они шли уже не в колонну, как на горной тропе, а рассредоточенными боевыми тройками. Боев шагал одним из первых, он будто сорвался с цепи и, казалось, один видел цель, остальные же безропотно следовали за ним, подчиняясь его энергии. Он время от времени останавливался, поворачивался, подгонял. Шли по мертвой долине, где не было ни реки, ни кустарника и, уж конечно, цветов. Да и долиной это место трудно назвать: просто нейтральная полоска между противостоящими хребтами-великанами…
   …Боев упал первым. Он рухнул плашмя, без звука и без стона, будто внезапно потерял сознание. Прохоров бросился к нему, еще не осознав, что случилось с ротным, но откуда-то сверху громыхнула очередь, Прохоров инстинктивно упал, стащил с себя радиостанцию. Он хотел что-то крикнуть, но слова застряли в горле. Он перевернул Боева и увидел расползающееся пятно на груди. Ротный был мертв.
   Вокруг железным градом зацокали пули. Горячие градинки – отрывисто и вразнобой. Прохоров отполз назад, здесь была низинка. Где-то в стороне страшным голосом кричал Черняев:
   – Рассредоточиться! Всем рассредоточиться!
   Но уже было ясно: духи засели на склонах ущелья. А взвод лежал открытый, как на сковородке. Горы захлопнулись. В какие-то доли секунды Прохоров осознал, что им будет туго, очень туго. Оставалось ждать наших, в худшем случае – продержаться до темноты. Вспыхнуло и исчезло давнее воспоминание: Боев выводит из окружения. Они попали в переделку, и ротный вывел всех до одного, как только стемнело. Но ротный убит, лежит, подмяв под себя руку. Никто никогда еще не видел ротного в такой неестественной позе. Убит… Черняев продолжает что-то кричать сорванным голосом, очень трудно разобрать слова, сплошной крик:
   – Рассредоточиться… Не лезть… Патроны…
   Прохоров осторожно выглянул из укрытия, броском подался вперед, ухватил за ремень короб радиостанции. За камнем в десяти шагах распластался Женька. А рядом на открытом месте – Птахин.
   – Червяк, давай сюда, живо! – Птахин поднял голову. – Ползком, дурень!
   Отчаянно виляя задом и пятясь, Птахин сполз в укрытие. На бескровном его лице отчетливо выделялась черная щетинка. Прохоров глянул в круглые глаза Птахина, прикрикнул:
   – Не дрейфь! Осторожно выгляни – и наблюдай! А я свяжусь с нашими.
   Он повернул короб радиостанции и охнул: в ней зияла рваная дыра. Прохоров стал лихорадочно щелкать выключателями, тумблерами, стучать по корпусу – но радиостанция молчала.
   Прохоров растерянно посмотрел по сторонам.
   – Капец… Сидим без связи.
   – И что теперь? – прошептал Птахин. Он еще ничего не понял, лежал на дне низинки, как на донышке жизни, втянул голову в плечи, а автомат выставил далеко перед собой.
   Прохоров так и не успел ответить. В следующее мгновение тупая волна обрушилась на него, перевернула, бросила с силой. Очнулся он от острой боли, показалось, что отрывают у него правую руку. Прохоров разлепил глаза. В ушах гудело и свистело, он ничего не слышал. Рядом кто-то копошился, судорожно рвал рукав его куртки. Прохоров скосил глаза, узнал Женьку, потом увидел залитую кровью руку, заскрежетал зубами.
   – Потерпи, Прошечка, – шептал одними губами Женька. Он рвал зубами индивидуальный пакет. Наконец вытащил бинт и начал туго заматывать руку.
   – Духи, суки, из миномета шпарят, – бормотал он сдавленным голосом. Будто подтверждая его слова, совсем близко грохнул взрыв. Женька повалился на Прохорова. Вокруг застелило пылью. Женька закашлялся. Прохоров же попытался подняться, но тело стало совсем чужим, непослушным, он только с трудом повернул голову.
   – Что с Птахиным? – спросил слабым голосом и услышал себя будто издалека.
   Птахин лежал в той же позе, втянув голову, одной рукой вцепившись в автомат.
   – Убит…
   – Женька, – прошептал Прохоров, – как же так? Как это случилось? Нам ведь домой, Женька! – продолжал бормотать он нечленораздельно.
   Он горячо шептал про дембель, Союз, про дом, про все далекое, так нелепо отодвинувшееся совсем в иное измерение. И еще не осознавал, что шагнул уже в иной мир, с неестественной логикой, несправедливой и чужой… И не наваждением ли было огненное ущелье, в котором металось и дробилось дикое эхо очередей, грохота взрывов, визга пуль?
   – Ротного убили… И Червяка тоже… Женя! – продолжал лихорадочно шептать Прохоров, будто пытался в этом потоке слов остановить случившуюся несправедливость.
   – Молчи, Прошечка… Видишь, я и то уже не трушу. Прорвемся.
   – Рацию прострелили…
   – Видел.
   Иванов закончил перевязку, взвалил на себя раненого, пополз по низине. Прохоров уже очухался, пытался ползти самостоятельно.
   – Куда ты меня?
   – Сейчас, потерпи. Вот здесь – под скалу ползи.
   Прохоров протиснулся в щель. Сверху нависала огромная глыба. Потом Женька подкатил несколько валунов и полностью закрыл ими щель. Виднелась только голова Прохорова.
   – Это чтобы тебя осколками или пулей не задело. – Иванов задыхался от напряжения, торопился, но продолжал пояснять, говорить необязательные, но, как ему казалось, успокаивающие, подбадривающие слова. – Вот… Спереди еще один камушек… А теперь ты как в крепости.
   – Женька, мне духов не видать!
   – И не надо тебе. Давай свой автомат, все равно стрелять не сможешь.
   Иванов заглянул в дыру.
   – Не дам. – Прохоров левой рукой вцепился в оружие.
   – Ладно, гони тогда патроны. Живее…
   Прохоров молча стал вытаскивать боеприпасы, себе оставил только один магазин и гранату.
   – Ну, все, Прошечка, крепись. Нам только бы продержаться.
   Он быстро рассовал по карманам магазины, гранаты и уполз.
   Прохоров постарался устроить раненую руку. Местами через бинты просочилась кровь, он с тупым равнодушием посмотрел на нее, потом повернулся на левый бок. Так было удобней. Рука горела огнем, раскалывалась голова. «Меня контузило», – подумал он. Прохоров придвинул поближе автомат, упер его магазином в камень. Из схрона он видел только своих. Иванов укрылся за двумя валунами, да и по бокам обложился камнями. Женька – солдат бывалый, его просто так не возьмешь. Черняев распластался за камнем, отстреливался короткими очередями, берег патроны и уже ничего не кричал. Грохот очередей раскалил воздух, в этом шуме пробивались надрывные, стонущие, визжащие звуки рикошетящих пуль.
   После разрыва мины Прохоров почти оглох, уши будто залепило чем-то горячим, отчетливо он слышал лишь непрерывный, на одной ноте, свист. «Только бы продержались до подхода наших», – последнее, что подумал Прохоров и провалился в темноту.
   Он очнулся, с трудом открыл глаза и не сразу понял, где находится. Потом неловко повернулся, и тотчас острая боль пронзила раненую руку. Прохоров сжал зубы и сдавил стон. Когда резкая боль стихла, он вспомнил об автомате и лихорадочно стал искать его рядом с собой, наконец нащупал и успокоился. В норе было совсем темно. Прохорова поразила тишина. Исчез даже надрывный свист в ушах. «Душманы ушли?! А наших забрали „вертушки“!» Он похолодел от этой мысли и стал поспешно выбираться из норы. Камни словно вросли в землю. Он уперся ногами, напряг все силы, чтобы сдвинуть булыжник. И вдруг рядом совершенно отчетливо послышался голос. Тут же зазвучал другой – резкий и хриплый. Это случилось так неожиданно, что Прохоров содрогнулся всем телом. По полю шли двое в чалмах, серых куртках и шароварах, с автоматами наперевес.
   Прохоров подтянул рукой оружие, воткнул его магазином между камней. Мушка ходила ходуном. Он вспомнил о гранате, нащупал ее холодную ребристую рубашку и положил рядом… Только сейчас он увидел Иванова. В темноте казалось, что он спал. Смутно белело лицо. Автомат валялся в стороне. Один из бородатых подошел к распростертому телу, пнул его ногой, потом поднял автомат, забросил его за плечо.
   Прохоров до боли закусил губу, в горле клокотал крик, палец дрожал на спусковом крючке.
   Двое между тем двинулись дальше, один из них снова склонился над телом, поднял автомат, бросил товарищу. Тот ловко поймал оружие в воздухе.
   «Все убиты? Неужели все?..» – Прохоров с ужасом посмотрел, как душманы медленно и деловито собирали оружие, как переговаривались, перебрасывались короткими гортанными фразами. Прохоров стал втискиваться в свой склеп как можно глубже, со страхом вдруг подумал, что духи смогут найти его по кровавому следу. Но двое продолжали неторопливо двигаться по полю, сгибаясь под тяжестью навьюченного на себя оружия. Потом они исчезли из поля зрения Прохорова, а когда снова появились, он понял, что подошли они к Черняеву. Он лежал на боку, будто прикорнул после трудного боя. Прохоров хорошо разглядел, что это был именно Саня Черняев – длиннорукий, худой и нескладный. Бородатый опять наклонился за автоматом. И вдруг грохнуло, яркая вспышка блеснула у груди Черняева, будто сам он взорвался от переполнившей его горечи. Взрыв эхом покатился по ущелью, дробясь и медленно затихая в дальних отрогах гор. Когда рассеялась пыль, Прохоров увидел лишь разметанные взрывом тела. Дрожащей рукой он нащупал маленький горячий осколочек, который срикошетил от камня. Он отрешенно посмотрел на него и пожалел, что не убит этим кусочком металла.
   Откуда-то слева или справа раздались гортанные, злые крики. Голосов было много, они словно ожили, прорвались из оцепенения. Появились люди. Их было несколько десятков, они сновали, метались у трупов, обшаривали их своими цепкими руками. Больше всего людей столпилось у тела Черняева. Один, высокий, плечистый, что-то кричал и яростно доказывал, потрясая скрюченными пальцами.
   «Что, собаки, не понравилось? Не понравилось?» – давясь от спазм, шептал Прохоров. Он сжал в кулаке свою единственную гранату, разогнул усики от чеки. «Неохота подыхать в норе», – подумал с отвращением, сжал зубами кольцо и приготовился. Зазвучали выстрелы, короткие, как хлопки. Он видел, как бородатый подошел к Женьке и в упор выстрелил в лицо. Голова резко вывернулась в сторону, как что-то неживое, нечеловечье. Прохоров зажмурил глаза и сжал кольцо с такой силой, что хрустнули зубы. Он поднял автомат, попытался установить его одной рукой, но оружие не слушалось, заваливалось набок, и Прохоров понял, что вряд ли сможет в кого-либо попасть. И тогда он уронил голову на камни и тихо заплакал.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация