А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Потерянный взвод" (страница 14)

   – Через полчаса – вылет, – наконец хрипло бросил он строю.
   Прошелестел единый глухой выдох. Кто-то вспомнил чью-то мать.
   – Идут все, дембеля тоже… Больные есть? Шаг вперед!
   Женькина спина перед Прохоровым вдруг качнулась, будто Иванов потерял опору. Неслышно шагнул из строя. Прохоров от неожиданности обомлел, а Женька замедленно и неловко повернулся, встал к ним лицом. Смотрел он в сторону блуждающим взглядом, и вид его был обреченным и спокойным. Он действительно казался больным.
   – Что случилось, Иванов? – после долгой паузы спросил Боев.
   – Нога… Натер сильно, – чужим голосом отозвался Иванов.
   Ротный медленно подошел, встал перед Женькой почти вплотную.
   – Покажь!
   Иванов стал расшнуровывать ботинок, как назло затянулся узел, он с треском рванул шнурок, сорвал драный носок. Боев склонился, сморщил лицо, покачал головой:
   – Да-а, волдырек… Дрянное дело, конечно. Разотрется до крови, а по горам бегать надо, не похромаешь… Верно?
   Иванов стоял бледный, с нелепо поджатой ногой, и даже издали было заметно, как стекают по его лицу крупные капли. Определенно, сам не свой.
   – Кто еще? – бесстрастно произнес Боев.
   – У меня тоже… нога, – послышался голос.
   Прихрамывая, из строя вышел Птахин и нерешительно остановился рядом с Ивановым.
   – Червяк, а ну, в строй! – Черняев всплеснул руками, будто очнулся, обернулся к взводу. – Вот, сука!
   За его спиной зароптали.
   – Разувайся, живо! – так же невозмутимо произнес ротный.
   – Может, у тебя еще и чирей на ж…? – не унимался Черняев. – Мне через неделю домой – и я иду без всяких. А эта салага еще полгода здесь не служит…
   – Черняев, сейчас говорю я!
   Иванов и Птахин, каждый в одном ботинке, пугалами торчали перед строем, другая нога на цыпочках, утопала прямо в пыли. Боев неторопливо осмотрел покрасневшие немытые мослы Птахина, бросил «обувайтесь».
   Строй обмяк, зашевелился, но тут сбоку хлестануло: «отставить», на роту обрушился комбат: высокий лоб искривлен морщинами, губы изломаны жестокой гримасой.
   – Трусы! – выдохнул он, нервозно повел плечами и по привычке выставил подбородок. Потом пружинисто подлетел к совсем приунывшей парочке, вперился побелевшими глазами, будто одним взглядом хотел вытрусить душу из обоих. – Это подлость! – задохнулся комбат. – Подлость к своим боевым товарищам.
   – Иванова надо оставить, – раздался тихий и совершенно спокойный голос Боева. – И подменить его из другой роты. Мои, что остаются на охране, совсем доходяги.
   – Что?! – Комбат отступил на шаг, с высоты своего роста взглянул на коротышку Боева. – Почему другая рота должна расхлебывать за твоих трусов?
   – У меня в роте трусов нет. А насчет расхлебывать – мы здесь все расхлебываем. И надо еще посчитать, кто больше нахлебался, товарищ майор!
   – Много рассуждаете, товарищ капитан!
   Самое смешное в этой перебранке – слово «товарищ».
   – А вы, товарищи солдаты, свои волдыри, чирьи и разные там поносы будете лечить дома. Всем ясно?
   – Так точно, – вякнул тусклый голос.
   – Никого оставлять не будем. – Комбат рубил фразу фразой. – Поставить в строй не менее восьмидесяти человек. В третьем взводе должно быть двадцать пять. И вы, Боев, пойдете с этим взводом и делом докажете, что у вас нет трусов. Это приказ…
   «Вот и все, – подумал Прохоров. – Черта подведена. Одно слово решило судьбу. Но разве комбат ее решает?» Раньше Прохорову казалось, что командир батальона – и бог, и царь, и высший судья, но потом понял, что и он – такой же подневольный исполнитель, только стоит на несколько ступенек выше. Еще есть командующий, а еще сколько выше – ого-го! Лампасное право – власть над судьбами масс. Но и оно не последнее… Как все началось – трудно сказать, особенно глядя из солдатского окопа. Густые брови сдвинулись к переносице, олицетворяя работу державной мысли, невнятно, но веско прозвучало пожелание. И открылись границы, и отправились сотни и тысячи людей на далекую землю… «А комбат – что комбат!..»
   – И смотрите, товарищ капитан, – майор произнес совсем тихо, но слышно было почти каждое слово, – чтобы опять у вас чего-нибудь не случилось. Я имею в виду, к рукам не прилипло!
   – У меня никогда ничего не прилипает, – громко и хрипло отреагировал Боев. – И будьте уверены, товарищ майор, что с памятью моей тоже все в порядке, и я ничего не забываю.
   «Помалкивает пока ротный, – размышлял Прохоров. – Молчим и мы, хотя и знаем всю эту историю. Афган научил молчанию. Молчание – производная терпения. Нетерпеливые здесь гибнут первыми. Великая вещь – терпение… А комбат все хочет подцепить Боева на афганях».
   С полгода назад рота накрыла исламский комитет. Взяли среди других трофеев кассу: около пятидесяти тысяч «афоней». Был там и магнитофон. Этот магнитофон ротный и решил подарить Савченко. Боевой парень, но ни одной награды не получил, хотя посылали. Вот Боев и вручил перед всей ротой этот магнитофон. С тех пор потянулся слушок, вроде бы ротный к тому же часть «афошек» прикарманил.
   Сам комбат заварил это дело, потому что после одного случая боится своего ротного и все хочет рот ему закрыть…
   – Становитесь в строй, – раздраженно скомандовал Боев.
   Иванов просунул грязную ногу в ботинок и с носком в кулаке медленно прошагал на свое место. А Червяк поспешно наклонился, поднял ботинок и тоже побрел в строй.
   – Разойдись, никому не отлучаться.
   Ротный ушел, а на его место тут же выскочил Черняев.
   – Стоять, взвод!.. Я не понял, обалдели, что ли, все? Иванов, какого черта? Трусов у нас еще не было. Ротный правильно говорит. И не будет. Разойдись…
   Прохоров остался около Иванова. Тот не смотрел на него, укладывал вещмешок.
   – Женька, что с тобой? – Он положил руку ему на плечо и попытался заглянуть в глаза. Иванов молча сбросил руку.
   Прохоров вздохнул, пошарил по карманам, достал катушечку пластыря.
   – На вот, заклей. А хочешь, ботинками поменяемся? У меня попросторней. Носки тебе дам…
   – Не надо, – глухо ответил Иванов, но пластырь взял.
   Подошел Черняев, долго смотрел на Иванова.
   – Какого ты полез со своей дурацкой ногой? – наконец зло выкрикнул он. – Ведь в последний раз идем, Женька! Салаги смотрят на нас. Ты хоть думай!
   – Ну, трус я, трус! – Иванов швырнул на землю вещмешок. Лицо его искривилось как от боли, глаза сузились, будто сыпануло песком. Только черные зрачки горят. – Это хотите сказать? Говорите. Только все это мне уже осточертело. Не могу! Все, хватит! И катитесь вы к черту. Ротный спросил – я сказал. Болен, да! Катитесь все…
   – Сволочь ты! Не думал, что ты такой, – Черняев не на шутку рассвирепел. – Думаешь, мне сейчас охота под пули лезть?
   – Ладно, не трожь его, – Прохоров встал между ними. – Иди. Не маленький, сам все понимает.
   Иванов махнул рукой, опустился на корточки, закрыл лицо руками. Прохоров заметил, как крупная дрожь, будто судорога, сотрясает Женьку. Все ни к черту. Никому неохота помирать. Молодые боятся неизвестности, старики – дурацкой случайности. Все по-разному и все одинаково не хотят подыхать. Прохоров хотел добавить что-то помягче, сгладить этот идиотский, нелепый разговор, но уже крикнули строиться, засуетилась, заволновалась толпа цвета хаки, слилась в цельный строй. Угрюмые, невеселые, озлобленные колонны и шеренги.
   – На вертолетную площадку бегом, – Боев сделал паузу и, глядя в сторону, гаркнул с протягом, как мужик, понукающий лошадь: – М-мы-а-арш!
   Вертолеты ждали на площадке, пыльные, с закопченными бортами, будто не в небесах летали, а как обыкновенные грузовики тряслись по здешним дорогам. В «вертушки» погрузились с грохотом и матюками. Потом все задребезжало, загудело, дрогнула и поплыла вниз пыль в иллюминаторах, машина зависла, снова села, потом двигатель взревел на еще более высокой ноте, вертолет резво покатил по «шиферу» площадки, неуловимо оторвался, клюнул носом, как насупленный бычок, и пошел набирать высоту. Прохоров знал, что теперь вертолет накренится на правый борт, в блистерах мелькнут ряды палаток, а слева ворвется ярчайшая синь, потом он выровняется и пойдет на горы. Так все и произошло.
   Металлическое брюхо продолжало вибрировать, дрожать, каждый сейчас ощущал себя одним целым с машиной, маленькой бесстрашной стрекозой, пробирающейся среди исполинов-гор; в этом единении слилась затаенная покорность людей судьбе, которая в эти минуты принадлежала не им, а одушевленному механизму, каждый был связан с ним едиными живыми нитями. Машина несла людей в своем чреве, они стали частью ее, и огненный трассер, брызжущий из расщелины, или ракета с пылающим хвостом были бы одинаково смертельными для всех. И поэтому сейчас люди казались очень похожими друг на друга в своих комбезах цвета светлого хаки, касках, надвинутых на брови, с автоматами между колен. И лица под один стандарт: багровые, облупленные, задубевшие. Вот только в глазах у каждого свое. Черняев – тот смотрит презрительно, даже нижнюю губу оттопырил, сам черт ему не брат. Сидит, развалясь, насколько возможно на тесном сиденье, автомат сбоку, каска на затылке, над бровями короткий ежик торчит. Специально постригся наголо, хотя через неделю уже домой. «Плевал, – говорит, – я на все эти дембельские штучки. Пусть салаги из Союза с прическами едут. А я приеду таким, каким здесь был».
   Женька Иванов задумчиво смотрит перед собой и, кажется, ничего не видит. Устал он, Женька, от этой жизни. Устал от страха смерти, от опасности, от постоянного напряжения. Вот и сорвался. Какой он трус! Прохорову кажется, что Иванов и улыбался последнее время не так, как всегда, а через силу. Но сейчас Женька спокоен, пугающе спокоен, и от этого спокойствия Прохорову не по себе. Уж лучше бы стонал или просто ругался.
   А ведь им в запас. Домой! Какое сладкое слово. Прохоров не раз представлял себе в мечтах, как приедет сначала в Ташкент в своей афганской форме и с медалью «За отвагу». Потом – самолетом до Москвы, а оттуда уже в Брянск. Он наяву видел себя среди веселых мирных улиц, черного, просмоленного, дико непривычного в этой праздничной суете. Он ловил взгляды – восторженные, восхищенные, испуганные. Люди, я вернулся!..
   Но пока рядовой Прохоров на пути. Только путь этот дал еще один крюк – в горы. Ну, что ж, может быть, это последний зигзаг. Он ведь так долго ждал дорогу домой.
   Птахин и Саидов сидят рядом, прижались друг к другу. Один русский, другой – узбек из кишлака под Самаркандом. Оба сейчас на одно лицо. Понятно, чем они сейчас так похожи: круглыми застывшими глазами. Э-э, да тут уже кого-то стошнило. Укачало… со страху. Прохоров пожалел молодых. И особенно Саидова. Даже не пытается сачкануть. Призвали его из глухомани, языка не знает, на все смотрит выпученными глазами. Отправили на трехмесячную подготовку – и в Афганистан. А здесь – автомат, гранаты в руки, пихнули на борт, потом высадят неведомо где. А зачем – Аллах его знает! Наспех растолковали, куда надо стрелять, как перевязываться… А ясно же только одно: пришлепнуть могут ни за что ни про что – и фамилии не спросят.
   Прохоров подумал, что чужой страх действует ободряюще, до того непригляден он. И еще Прохоров представил самого себя со стороны: невозмутимого, железно спокойного. Усмехнулся над собой.
   – Саидов, не дрейфь! – прокричал Прохоров.
   Тот повернул бессмысленные глаза, наверное, ничего не понял.
   – Земляк, а ты чего раскис?
   – Что?
   – Не бойся! – гаркнул Прохоров сквозь вертолетный рев. – Не убьют! Земляку можешь верить.
   Птахин кивнул и вымученно улыбнулся. Ну, вот, и слава богу. Страшно ведь только до первого выстрела, а там уж – дело привычки.
   За бортом во все стороны расползались горные кряжи, в крутом изломе простирались ущелья; иные вершины, особенно высокие, казалось, вот-вот царапнут брюхо вертолета, но, послушная руке летчика, машина брала ввысь, и темные громады проплывали внизу; видны были каждая трещинка и складка. Тяжелый мегатонный мир будто выжидал, а маленькие хрупкие «стрекозы» являли собой вызов и непонятную дерзость. Только неясной была цель полета, и, кажется, даже вертолетчики не знали конечной точки маршрута, ждали, когда передадут координаты из штаба.
   За очередной грядой распростерлась долина с речкой, змейкой блеснувшей на солнце, островки-отмели, зеленые изумрудные поля. Все это замелькало, завертелось в иллюминаторах, потому что вертолет резко клюнул, по кругу пошел на снижение. Прохоров подобрался, поправил снаряжение, тут «вертушка» ткнулась в землю, из кабины выскочил борттехник в застиранном комбезе, рванул настежь дверь, прокричал:
   – Вперед! Бежать прямо и правее!
   Вдруг возникла заминка, и тогда первым выскочил Иванов, прыгнул вниз, за ним – Черняев, потом – Птахин, Кругаль. Саидов застрял, зацепившись ремнем автомата, борттехник досадливо подтолкнул его, солдат полетел в проем, грохнулся на карачки. Прохоров десантировался последним, спрыгнул, зажмурил глаза от пыли и с ходу рванул вперед.
   Вокруг свирепствовала песчаная метель, в лицо летели мелкие камешки, с грохотом и свистом продолжали садиться вертолеты, сбрасывали живой груз и, не медля, один за другим, взлетали. Летчики остерегались огня на подлете.
   Через минуту-другую все стихло. Стали прозрачными, растаяли в воздухе вертолеты, растворились в голубизне.
   Рота собралась в некое подобие строя. Солдаты отплевывались, протирали глаза, говорили тихо, вполголоса.
   Прохоров взял автомат наперевес, загнал патрон в патронник, поставил на предохранитель, потом огляделся. Слева затаился кишлачок в несколько дворов, никого не видно, двери в дувалах заперты, а рядом живые зеленые поля, разбитые на неровные квадраты. Высадились на отмели, вокруг только серая галька и глина. Они молча перешли вброд студеную мутную речку, двинулись дальше по берегу, чавкая мокрыми ботинками. Боев шел впереди и до сих пор не произнес ни слова. Все команды подавали сержанты. Взвод тоже сохранял безмолвие, дышал тяжело, настороженно. Не до разговоров. Наконец, ротный остановился и повернулся, резко встряхнул автомат, будто оружие уснуло у него на плече. Сомкнутые брови под каской, видны лишь черные пятна глаз. Показалось Прохорову, что голос у ротного какой-то усталый и безразличный, даже хрипотца не та: приглушенная и отсыревшая. По крайней мере, так почудилось.
   – Нам поставлена задача: обнаружить и блокировать банду. Численность около сорока человек. На вооружении – «буры», автоматы. Все. Разобраться по боевым тройкам.
   В тройке Прохорова – Иванов и Птахин. Они с Женькой с этой минуты должны смотреть за каждым шагом молодого. Это недавно придумали такие тройки, специально для необстрелянных. А Прохоров с Ивановым до всего доходили своим умом, нянек не было. Хотя какие тут няньки! Да и на войне так: ранят тебя – и тот же молодой будет тащить тебя на своей спине.
   – Прохоров!
   Взвод уже тронулся тремя колоннами, рассредоточенно, говоря по-военному. Ротный приостановился:
   – Прохоров! Через час сменишь Кругаля.
   Ясно. Речь идет о радиостанции. Тащить ее – хорошего мало. Но ведь не откажешься. Радиостанция не просто глаза и уши, а последняя надежда. «Что ж, если в остатний раз, то можно», – подумал Прохоров и посмотрел на часы. Эх, посидеть бы последнюю эту неделю в части, подправить форму, почиститься. Самое приятное дело – гладиться, обновлять пуговки, делать вставочки для погон, а потом – упаковывать чемодан. Правда, вез он домой всего ничего: пару китайских ручек, зажигалку отцу и небольшое гранатовое ожерелье, которое в духане можно купить за бесценок. Это для Зойки. А вот для матери пока ничего не приготовил. Не ручку же ей дарить: что она – бухгалтер… Ничего, в Ташкенте можно купить. Главное, чтобы сейчас все кончилось хорошо. Не сглазить бы… Он нащупал медальон – Зойкин талисман. Ведь не зря же почти два года здесь отпахал, честь по чести, под огнем не раз, ранен, медаль заслужил. Есть же справедливость на свете! Прохоров сплюнул тягучей слюной.
   Ротный шел впереди, время от времени оглядывался. Лицо потное, блестит как отполированная бронза.
   – Прохоров, смени Кругаля, а то отстает.
   Прохоров глянул на часы. Прошло только сорок минут. Хотел было сказать, но промолчал. Бог с ними, с ротным и с Кругалем. Прохоров все стерпит. Прохоров как лошадь: что ни навали, все повезет. И артачиться не станет. Ничего, неделя осталась, может, меньше. Он молча стащил со спины Кругаля радиостанцию, буркнул «подсоби». И вовсе не так тяжело… «Ничего… Мы перебьемся». Впереди обреченно тащится Птахин. Он еле волочит ноги, прихрамывает. Жара подавляет. На сгорбленной спине раскачивается вещмешок. «Плохо пригнал, – раздраженно думает Прохоров. – Салага… На привале покажу, как надо…» И еще Прохорова раздражает бульканье воды во фляге Птахина. «Наверное, уже отпил половину. Когда только успел… Не смыслит ни черта, что воду экономить надо. Воду и патроны. Ведь речка давно позади». За спиной остались островки зелени, разбитые на неровные квадраты. А здесь один камень. Под ногами, впереди, справа, слева. Раскаленные горы. Одно только небо голубого, обманчиво-прохладного цвета.
   Ротный, чувствуется, взведен до предела. На боевых он обычно выдержаннее.
   – Прохоров, стой! Всем – стой! Черняев, вышли дозор метров на сто вперед. Скидывай свою бандуру, – обращается снова к Прохорову. – Включай. Умеешь?
   Прохоров кивает и начинает настраивать радиостанцию.
   – Ну, что там у тебя? Кругаль, где тебя черти носят?
   Кругаль подлетает, шустро садится на корточки, проверяет частоту.
   – А ну тебя к лешему, отодвинься. – Боев отталкивает радиста, цепляет наушники. – Вот… Ток в антенне. Во, есть! Ноль-первый, Ноль-первый! – Боев негромко матерится. – А! Ноль-первый! Мы находимся… – Он хватает для верности таблицу кодировки радиопереговоров и начинает шпарить одной цифровой мешаниной.
   Прохоров понимает, о чем ведет речь Боев. Из-за спины командира он поглядывает в таблицу и шепчет губами. Ротный докладывает комбату, что потерь не имеют и результатов нет – по той причине, что духов тоже нет. Потом ротный интересуется, где два его взвода, которыми руководит комбат. На хребтах по обе стороны ущелья их не видно ни в какой наблюдательный прибор. И уже без всякой кодировки добавляет:
   – Где вы застряли? – и в сторону пару непечатных выражений.
   Потом Боев снова переходит на язык цифр. Прохоров понимает, что он не хочет далеко соваться в горы без поддержки всей роты.
   – Все. Связь окончена. – Боев поворачивается к Прохорову и Кругалю и картинно разводит руками. Те на всякий случай улыбаются. – Все. Я в весеннем лесу ковырялся в носу… Привал, орелики. Наблюдатели, занять посты.
   Впрочем, солдаты уже до команды опустились на корточки, самые шустрые нашли место в тени.
   – Непорядок, – констатирует Боев, заметив, что его команда выполнена досрочно. – Хотя, Прохоров, знаешь, что такое порядок?
   – Порядок? Ну, это когда все по правилам, – не очень уверенно отвечает Прохоров.
   – Порядок – это частный случай беспорядка. И чем дольше я живу, Прохоров, тем чаще убеждаюсь в этом.
   Странный он сегодня, Боев. Будто что-то сломалось в нем. А может быть, странность в человеке – тоже самое обычное дело, если следовать ходу мыслей ротного. А правильность и нормальность – тоже вроде частного случая.
   – Рота! Отставить, черт… Взвод, подъем! – Боев стоит, широко расставив ноги, правая рука на автомате, а левую он упер в бок. Командир волею судьбы заброшенных неведомо куда волею судьбы. – Привал закончен. Черняев – вперед!
   Это уже обычный ротный. «Боев на боевых». Глаза цепко осматривают подчиненных, так, что всего лишь один взгляд распрямляет человека. Поэтому все уже стоят, никто не сидит. Боев еще раз быстро вглядывается в лица, и если его, скажем, нельзя сравнить с пинком, то заряд все равно получаешь ощутимый. Боев видит все: и недовольную ухмылку, и раскисшего, которого придется трясти за грудки через час-другой, и закуренную без разрешения сигарету.
   Взвод карабкается вверх. Теперь вода во флягах булькает у каждого. У Птахина вообще чуть плещется… Язык распух, в голове гудит тяжелый черный набат. Это – от солнца. Каска раскалилась, как консервная банка на костре. Хочется снять ее и швырнуть в пропасть. Интересно, как она покатится, издавая глухое жестяное постукивание…
   А Птахин еле ползет. Прохоров подталкивает его стволом автомата. Карабкаются все молча, местами на четвереньках, как большие вооруженные обезьяны. Впереди Птахина – Женька Иванов. Он первый в тройке. Прохоров слышит его хриплое дыхание и сам хрипит в унисон. В первые месяцы его, Иванова, Черняева и других таких же молодых каждый день по полной выкладке гоняли на одну и ту же горушку. «Штурмовали». Потом – кросс. В конце концов ни у кого не осталось ни грамма жиру, а в теле появилось новое ощущение невесомости. Называлось это «процессом обезжиривания». Женька даже одно время курить бросил. Правда, снова начал, как впервые увидел убитого. Из взвода. Точнее, тот парень, Сомов, был сначала ранен в живот. Разворотило внутренности. Везли его долго, хорошо, попался приблудный ишак. Но по дороге Сомов умер. Его продолжали везти, уже мертвого, и всю дорогу взвод мучился от ужасного запаха склизких почерневших бинтов. А сейчас Женька, курильщик чертов, хрипит, но лезет. Ничего, у него еще вторая дыхалка откроется. Все же не зря их гоняли. Как Женька сам шутит, главное, ему воды не давать, чтоб легче подыматься было… Такая вот боевая тройка. Двое страхуют одного молодого. Взаимовыручкой называется. В бою без этого нельзя. Если кого-то ранят или убьют, оставшиеся двое тащат своего третьего. Если убьют еще и уже некому будет тащить, все равно трупы не оставляют. Как закон. Поэтому каждый знает, что если тебя ранят, то все равно унесут с собой, даже если совсем плох и не подаешь признаков жизни. Вот только никто не знает, как одному тащить двоих. Предполагается, что в таком случае обязательно поспеют «вертушки». Правда, на памяти Прохорова в роте таких потерь не было. Но сейчас он старается не думать, что может быть убитым, что сорвется в пропасть, гонит прочь все воспоминания о доме: сейчас они вызывают глухое раздражение. Мысли идут не дальше очередного шага. Прохоров ползет по горам подобно какой-то очеловеченной машине, вооруженной и предназначенной для гор. И еще он думает о Птахине, у которого подкашиваются ноги и дрожат руки. Птахин разбил ладонь и теперь оставляет на камнях отпечатки крови. Прохоров уже испачкал руку, схватившись за такой камень. Но не вытирает ее. Ведь кровь – это не страшно. Страшно, если Птахин повалится кубарем и полетит вниз, а он, Прохоров, не успеет его подхватить. И тогда эту смерть трудно будет себе простить. В Афганистане жизнь и смерть переплетены. И бывает очень просто найти начало чьего-то конца: достаточно вспомнить предшествующие события. «Финал не за горами», – по разному поводу повторяет странную фразу Женька Иванов. Здесь он научился мрачно шутить и сквернословить. А не так давно сказал с тихой грустью: «Дожить бы, Степа…» Однажды Прохоров успокаивал плачущего пьяного лейтенанта, командира взвода связи. «Нет, ты понимаешь, – мямлил тот, – я сам послал его на смерть. Ведь от меня зависело: брать или не брать его во взвод. А я, скотина, говорю: не надо нам такого…» Лейтенанта душили спазмы, он бил себя кулаком в грудь, а Прохоров, совершенно трезвый, но ошеломленный, сбиваясь, кричал: «Да не виноват ты. И возьми себя в руки. Его духи убили. При чем здесь ты?» А лейтенант снова доказывал, что если б прапорщик остался у него во взводе, то не поехал бы с маршевой колонной, был бы сейчас жив… И Прохоров, раздосадованный и растерянный, уже не знал, как возразить взводному. А через неделю тот лейтенант погиб, подорвался на мине: полез вперед, хотя никто его об этом не просил. Прохоров от такого известия впервые почувствовал, как цепенеет сердце. В жестоком отборе существовала дьявольская закономерность. Звенья этой закономерности соединялись и становились зримыми лишь после чьей-то очередной смерти. Прохоров с болью понимал это и желал нарушить жуткую последовательность событий, неотвратимую необходимость смерти и хотел найти другую закономерность, которая дает право на жизнь или хотя бы на надежду…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация