А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Потерянный взвод" (страница 13)

   – Подождите, Тимофей Аркадьевич, – останавливаю его. – Моя машина барахлит, давайте во вторую.
   Он спорить не стал.
   …Не знаю, хорошо ли это, плохо ли, но в Афгане меня считали осторожным человеком. Я же сам думаю, что это не осторожность вовсе, а способность чувствовать опасность, что ли… Вообще-то я не суеверен. И тем не менее хорошо понимаю вертолетчиков, которые никогда не снимутся на память перед вылетом. Хотя почти у каждого фотоаппараты. Инстинктивная боязнь последнего снимка… Или взять наших разведчиков. Принципиально не бреются, когда идут на задание. Примета. Маленький запрятанный островок надежды… Какие только мысли не лезут в голову, когда впервые на боевых. Часа три более или менее успешно давишь в себе труса, а в последние минуты внутренняя пружина – бац, соскакивает. Словно холодной рукой по сердцу. Оглядываешься: никто не видел твоих гримас? Начинаешь успокаивать себя, всякую чепуху придумываешь: долг кому-то не успел вернуть, библиотекарше книгу не отнес… Только потом все с опытом приходит. Нет, не смелость. Просто – равнодушие. Устаешь, что ли, от боязни. А вот после отпуска – опять кошки на душе скребут, опять привыкать надо… А вообще-то к смерти трудно привыкнуть.
   Ну вот, выехали, значит. А темнело быстро, как и всегда в горах. Прямо-таки катастрофически быстро. Я подгонял механика-водителя, делая это скорей машинально. Бээмпэшка так и прыгала по ухабам. Механик лавировал, объезжал ямы, рискуя свалиться в кювет. Подрыв на мине, и особенно в такое позднее время, был чреват для нас самыми худшими последствиями.
   Проехали мост. Вокруг – ни души. Но мне от этого как-то не легче. Странное чувство испытывал: будто с гор, сжимавших дорогу, все время исходил гул – тяжелый, низкий и густой, как инфразвук. Оглядываюсь по сторонам, хотя по опыту знаю, что первый душманский выстрел – всегда неожиданный… С километр проехали от моста, началась низина. По краям дороги какие-то чахлые кусты виноградника, а дальше – заросли кукурузы. И тут мне словно шестое чувство подсказывает: здесь! Кладу руку на автомат, который у меня висел на крышке люка, наклоняюсь, кричу подполковнику:
   – Готовьтесь, сейчас начнется!
   – Что? – кричит он тоже и лезет из люка.
   Тут и ударили из гранатомета. В глазах – вспышка. Не помню, как очутился на дороге, видно, взрывной волной выбросило. В ушах звон, круги перед глазами, но – соображаю. Откуда-то наводчик-оператор с автоматом выскакивает, к броне прижимается, озирается, но не стреляет. Вижу, рука у него перебита. Выхватил у него автомат – свой на люке так и остался – щелк, не стреляет. Отсоединил магазин, а из него патроны как горох посыпались. Бросил, вытащил из нагрудного кармана свой магазин. Прижался к борту и очередью по кустам. Одна мысль в голове: не дать им по второй машине пальнуть. Обернулся назад, рукой машу, ору: «Давай вперед, вперед проезжай!» Дошло наконец, объехала нас вторая машина – и сразу «на газы». Сколько в кустах было душманов, сам черт не разберет. Знал только, что без прикрытия гранатометчики не выходят. Зарядил второй магазин и вслед за первым выпустил. А сзади уже пушка бьет по кукурузе, один раз, другой: десантник меня поддерживает. Тут я окончательно пришел в себя, наводчика за шкирку – и в десантное отделение, сам – на броню. Мой механик уже очухался, рванул с ходу так, что я чуть снова с машины не свалился. Машу Василию рукой: уходить надо, пока целы. Связи как назло нет.
   Как приехали в полк, помню смутно. Стали разбираться. В моей машине трое раненых, не знаю, что с ними. Но первым делом бегу ко второй машине. Навстречу десантник, глаза пустые, лицо каменное. «Что с писателем?» – кричу. «Все в порядке с писателем», – отмахивается он. Но мне уже не до него. Бегу обратно к своей машине. Задняя дверца открыта, рядовой Алешин, радист, лежит, раскинулся, весь в крови. Вытаскивают его, а он уже все, не дышит. Слышу, один из солдат, механик тот здоровый, навзрыд плачет. Меня тоже всего трясет. Кончай, говорю ему, слюни распускать. Зло так говорю. Потом санитары прибежали. Ору на них: что так долго, гады! Тут человек умирает. Показываю на подполковника. А на него глянуть страшно: все лицо в крови. Он же отмахивается, мол, ничего страшного, улыбнуться пытается, а мне от этой улыбки дурно становится. Отправил подполковника и наводчика-оператора в санчасть, а сам пошел смотреть дыру в борту. Хорошая такая, аккуратная, потрогал – еще горячая. Как раз напротив места, где подполковник сидел. Подумал: не окликни его – погиб бы человек.
   Появляется мой подопечный, целый и невредимый. Только бледный очень. Руки не слушаются, закурить пытается, хотя до этого не видел его с сигаретой. Слышу свой голос, как из тумана (в ушах по-прежнему противный надрывный свист):
   – Теперь понимаете? Все понимаете?
   Отвечает он мне тихо-тихо, но я знаю, что он говорит. Мол, не думал, что все так серьезно может быть.
   – Эх вы! – махнул рукой, побрел в санчасть.
   Там как раз наводчика-оператора перевязывали. Рана оказалась неопасной, в мякоть. Подполковник сидит уже перевязанный, глаза между бинтов моргают. Врач говорит, что это пустяки, кисть немного ковырнуло и щеку осколками посекло.
   Подхожу к наводчику.
   – Что с магазином было? – спрашиваю.
   Он молчит, мнется. А что спрашивать? И так все ясно. Пружину сломал, а под патронами наверняка деньги прятал. Жмот проклятый! Из-за таких вот субчиков люди гибнут. Но ничего тогда не стал говорить: все же раненый.
   Перевязали наскоро и меня. Когда взорвалась граната, несколько осколков вошло в ногу.
   Потом отправился докладывать командиру полка. Тот, конечно, обо всем уже знал и с места в карьер:
   – Тебе когда было приказано выехать?
   Я стою и молчу, ругаюсь про себя. Когда, когда, Теофраст твою мать! Но, правда, Тимофей Аркадьевич наклоняется тут к командиру, шепчет что-то. Я по-прежнему стою, переминаюсь с ноги на ногу. Герасимов слушает его, на меня поглядывает. И отчего-то вдруг меня злость взяла на всех, просто словами не выразить. Нога еще разболелась, еле терплю. Чувствую, дело худо, распоясаюсь сейчас, как деревенский хулиган.
   – А ты что, ранен? – уже другим тоном спрашивает командир. – Ну-ка, покажи!
   – Да там перевязано, – отвечаю.
   – Закати штанину! – рявкает на меня. Пришлось показать.
   – Ну ладно, иди.
   Я повернулся, но командир вдруг остановил меня.
   – Держи свою хреновину. – Он примирительно улыбнулся и бросил на стол мой талисман.
   Я усмехнулся и буркнул, что если б «хреновина» была со мной, то ничего б не случилось.
   – С каких это пор ты стал суеверным?
   – А с тех пор, – говорю, – как цену жизни понял. И на Тимофея Аркадьевича смотрю. А он не выдержал, отвел взгляд.
   Наутро писатель вдруг сильно заинтересовался моей ротой, солдат по одному вызывает для беседы. «Летучку» ему Герасимов специально выделил. У каждого Тимофей Аркадьевич фамилию спрашивал, место жительства, записывал все обстоятельно. Потом меня пригласил. О вчерашнем – ни слова, будто ничего не случилось. Стал о родителях расспрашивать, где служил да почему в армию пошел, с детства ли мечтал, или позже решение оформилось. Сам сидел по-домашнему, в футболке; на столе плитка шоколада, бутылка коньяка. Записывает, а сам по кусочку от плитки все отламывает и отламывает. А мне почему-то вдруг так захотелось шоколаду этого, что сил никаких нет. А Тимофей Аркадьевич все жует и жует. Хорошо, хоть коньяк при мне не пил.
   Узнал, что я из Москвы, обрадовался очень, даже визитную карточку подарил. Позвони, говорит, когда в Москву приедешь. Будешь, мол, боевым побратимом. А потом вдруг сообщает, что хочет написать повесть о советских воинах. Делает очень многозначительную паузу и говорит: «А прототипом главного героя хочу сделать вас». Подумал я и отвечаю: «Да нет, не стоит. Какой из меня герой? Лучше кого-нибудь другого подыщите».
   На том и расстались. Был я после этого дома, в Москве, но не звонил, а визитку порвал сразу же, как вышел от него.
   А вот с десантником-телохранителем специально встретился, как раз перед заменой. Зашел к нему в часть, а там говорят: он ранен. Иду в госпиталь. Вася как увидел меня, просиял, с постели вскакивает и давай ко мне ковылять. Мы обнялись, слезу пустили. Потом он рассказывает про свои боевые похождения, про ранение, про то, что на орден ему послали. Я понимал, ему хотелось сказать, что он уже не тот новичок, каким был. Потом вспомнили подполковника-политотдельца. Оказывается, он лежал в соседней палате и не так давно выписался. Вася рассказывал, лицо у него после ранения почти чистое, только небольшие оспинки остались. Вспомнили мы и писателя.
   – Читал его что-нибудь? – спрашиваю.
   – Нет, не читал.
   – Может быть, потом и про ту поездку напишет.
   – Вряд ли…
   – Знаешь, – говорит Василий, – я потом понял, что никакая книга не стоит жизни того паренька, Алешина. И вообще, за такое геройство – за счет других – убивать надо…
   Подарил мне Вася на прощание свою тельняшку. А мне на подарок и ответить нечем – все свои вещи на аэродроме оставил. И тут осенило: отдам ему свой амулет. Снял с шеи и говорю:
   – Держи, это мне жена перед Афганом дала, чтоб хранил меня.
   Расчувствовался Василий, хотя подумать, было бы с чего. Ведь в той нашей жизни мы верили лишь в две вещи: в автомат и надежных друзей.
   Как приехал в свою новую часть, написал Васе, как и обещал, письмо. Потом – второе. Но ответа до сих пор не получил. Может быть, перевели его в другое место, а может, письма просто затерялись в пути.

   Потерянный взвод

   Солнце здесь чужое и злое. Оно безжизненное и белое. Такого же цвета земля. Раскаленная земля, похожая на слежавшийся пепел. В полдень воздух становится недвижимым и как будто загустевает. Надвигаешь панаму на брови, но это не спасает, нестерпимый свет выедает глаза. В такие минуты чувства умирают, и равнодушие – самое эмоциональное ощущение. Странным кажется, что ты можешь двигаться, куда-то идти; в этот момент чувствуешь себя маленькой, перемещающейся в пространстве песчинкой. Шагаешь медленно вдоль столбов с колючей проволокой. По эту сторону воинская часть, родная, многострадальная вэчэ такая-то, а по ту сторону – все остальное – минное поле, долина, камни, рваная кромка гор на горизонте.
   Стоят палатки. Когда-то они были зелеными. Теперь уже стали белыми. Одна палатка – это взвод. Четыре палатки – рота. Стоят они строго ровными рядами и в каменной долине, среди хаоса гор на горизонте кажутся нелепыми и чужеродными. Из-за своей выравненности.
   Только вчера рота вернулась с боевых. Приплелись все живыми, хотя дважды попали под обстрел. Все как один – грязные до черноты, ободранные, провонявшие потом: чуть-чуть до вшивости. В глазах – тупая усталость.
   Все это Прохорову вспомнилось, как что-то смутное и далекое, будто и не вчерашнее. Прохоров слышал, как ротный докладывал потом по телефону: начальство выясняло результаты. На что ротный, выматерившись в сторону, прокричал в трубку: «Главный мой результат – то, что все живы!» Прохоров не знал, что по этому поводу ответило начальство, но молчаливо согласился с ним.
   Ротный – тяжелый человек. Он давно разучился разговаривать обычным языком, все время криком. Раз в месяц он обязательно срывал голос и сипел, как дырявый пионерский горн. Из-за этого его плохо понимали, ротный делал страшное лицо и распалялся еще больше. Повторять ротный не любил. Когда он терял голос, в роте наступало относительное затишье. Крики взводных и сержантов – просто жалкие отголоски по сравнению с рыком Боева. Прохоров знал, что ротный к тому же давно разучился чему-то удивляться, смеяться или просто радоваться. Эта пугающая перемена произошла с ним после того, как убили его друга – замполита Марчука. С тех пор ротный ожесточился, и брови его никогда не расходились на переносице. Весь он, как оголенный комок нервов. Даже спокойно ходить не может: бегает, точнее даже, не бегает, а движется странными рывками, будто какая-то бесовская сила постоянно подталкивает его. На боевых же он совершенно меняется, становится спокойным, даже неторопливым, и это спокойствие, хочешь не хочешь, передается людям. Только взгляд из-под сомкнутых бровей еще более пристальный, сверлящий, будто ротный все время сосредоточен на одной и той же мысли. Об этой потаенной мысли, которая как нечто пульсирующее и упругое живет под его каской, знает каждый солдат роты. Мысль эта проста как веревка, за которую держишься над пропастью. А «результат» – как приложится. Однажды командир батальона за это «приложится» при всех назвал Боева сачком. Ротный дернулся, сжал зубы, но смолчал. В строю же один из молодых хохотнул, правда, тут же получил по уху от стоявшего сзади «деда». Вызвали потом этого молодого, Кругаля, на собрание стариков. Хотели дополнительно морду набить, но Прохоров заступился. Не любил он, когда вот так запросто человека бьют. Хотя всыпать салаге за глупость не мешало бы. Только второй раз на боевых, а уже разглагольствует: вот, дескать, ротный не так скомандовал, надо бы ту горушку рывком взять… Простили, потому что глуп по молодости. И еще потому что не трус. Был у них один подлец. Зажал в правом кулаке взрыватель и рванул кольцо. Отшибло палец. Орал потом, кричал, клялся, вроде случайно все вышло. Конечно, случайно! Лопухов нашел. В Отечественную войну за такие штучки с ходу к стенке ставили. А эту суку так отпустили. Комиссовали. Сейчас на гражданке кайфует. Да и черт с ним. Прохоров вздохнул, потому что и сам вдруг подумал о доме, о матери и отце. Корочка на колене уже подсохла. Он потрогал ее пальцем. Ну и хорошо. Болит, правда, еще немного. Он поправил штанину и снова принялся за чистку автомата. После боевых – это первое дело. Протер еще раз разобранные детали и стал неторопливо собирать. Щелкнул крышкой ствольной коробки, нажал на спуск и поставил на предохранитель. Хороший автомат. Любой афганец подтвердит. Прохоров провел рукой по стволу. Изящная завершенность форм. Мужская игрушка.
   Прохоров встал, потянулся, глянул еще раз на черные руки с обломанными ногтями и подумал: «Видала бы сейчас меня мама. Вот с такими руками. А ведь с детства приучала к чистоте. Босиком бегал, но каждый вечер – обязательно мыл ноги. Как закон… Хотя какие ноги, иной раз не успеваешь лицо сполоснуть», – подумал равнодушно и медленно направился к палатке.
   У входа на табурете сидит сержант Черняев, замкомвзвода, и нараспев, как школьный учитель, отчитывает молодых:
   – А кто газовую камеру чистить будет – дядя? Или, может быть, я – сержант Черняев? Забирай. – Он швыряет автомат в грудь бойцу. Тот еле успевает поймать.
   Это Птахин по кличке Червяк – длинный увалень, земляк – с Брянщины, как и он, Прохоров.
   А Черняев уже распекает Кругаля. Голос его занудливый и противный, пробирает до самых костей. Ох, и въедливый же, черт! Но для молодых он – бог: Красная Звезда, медаль «За отвагу». Предел мечтаний! Знали бы, что это бравый вояка по ночам пишет стихи о любимой. И никому, кроме Прохорова, не показывает. Потому что Прохоров молчун и слушать умеет. Но стихи – это так, отдушина для успокоения. Маленькая слабость, сдвиг по фазе. Каждый имеет право на небольшой сдвиг по фазе.
   Прохоров отнес автомат в землянку и пошел разыскивать своего лучшего друга Женьку Иванова. Знал его с бесштанных еще времен, потому что родились и жили в одном селе. Даже хаты стоят напротив. Вместе призывались, вместе написали рапорта и по личному желанию попали в Афганистан. Повезло.
   Иванова он нашел в тени у клуба – здоровенного ангара, в котором, наверное, мог бы поместиться целый дирижабль. Женька сидел на камне и занимался своим любимым делом: строчил письмо домой. Писал он регулярно, как только ротный объявлял «свободу до ужина». Шел к ангару, подкладывал устав и отключался от внешнего мира. Тоже способ отдыха. Только Прохоров всегда недоумевал: о чем можно писать, если они порой целыми неделями пропадают на боевых? О службе, о нарядах? Если не писать про бои, о чем они договорились в первый же свой день в Афганистане, то оставались только погода да улыбки миролюбивых афганцев. Сам Прохоров писал два раза в месяц. Одно письмо родителям, одно – Зойке. Получал же за этот срок в полтора раза больше: два от родителей и одно от нее, иногда по три конверта сразу. И первым читал Зойкино письмо. Но сегодня утром получил одно. Зойка заканчивала техникум и в своем письме строила самые серьезные планы на будущую жизнь в городе. Прохоров задумывался, глубоко вздыхал. Не хотелось ему никуда ехать. В колхозе дел хватало, да и родители были бы под присмотром. Старость не за горами. «Ладно, потом разберемся», – думал он и ничего конкретно не писал. Не время пока. Прохоров молча уселся рядом. Иванов покосился на него, потом посмотрел куда-то вверх и снова принялся за свою писанину.
   – Чего Зойка пишет? – спросил наконец он, не отрываясь от листка.
   – Да разное… Про панков каких-то, про концерты, кино. Все хочет в городе остаться.
   – Погоди, допишу сейчас, расскажешь.
   Прохоров подождал минут пять, но Женька по-прежнему строчил, отрывался время от времени, смотрел вверх и снова черкал кривыми строчками по листу. Взгляд его в такие минуты был туманным, а лицо выражало напряженную работу мысли.
   Прохоров устал ждать и, кряхтя, поднялся.
   – Погоди, сейчас закончу.
   – Пиши. Пойду флягу наполню. Вот письмо, сам почитаешь. – Он достал сложенный пополам конверт и протянул Женьке. Про любовь там ничего не было, да если б и было, то все равно, Женьке можно.
   – Ага, хорошо…
   Прохоров побрел к «водопою» – огромной цистерне под навесом, открыл кран, сполоснул лицо, потом наполнил флягу. Вода была теплой, с резким запахом хлорки. Он выпил сразу полфляги, на лице и теле моментально выступил пот. Вытираться не стал: бесполезно. Жара…
   Последнее время ему часто снились снега: огромные сугробы в полроста высотой, до самого горизонта, там, где неясной кромкой чернел лес. В этих снах его самого как бы не было, но тем не менее он явственно слышал запах снега, чувствовал, как щекочет и укалывает лицо сухая поземка. А сам он, подобно духу, витал среди белых полей. Снежные поля эти были совершенно незнакомыми. Он силился узнать их, чувство подсказывало, что это его родные места, его Брянщина, и с ужасом понимал, что совершенно забыл родину. Прохоров просыпался в липком поту, машинально искал автомат, потом успокаивался, долго лежал с открытыми глазами. Рядом кто-то ворочался, слышались стоны, а то и чей-нибудь вопль: «Стреляй же, стреляй!» Крик будил спящих, раздавался негромкий заспанный мат. А Прохоров ворочался до рассвета, считал оставшиеся дни…
   Он решил постирать тельник, сходил за мылом, но только намочил свою полосатую майку, как мимо промчался ротный, а через несколько мгновений послышался истошный крик «тревога!». Прохоров наскоро выжал тельник, протиснулся в него, подхватил куртку и побежал, застегиваясь на ходу.
   Получали оружие. Прохоров хотел было ринуться к клубу, но Иванов уже находился в ружейке, отрешенно и терпеливо ждал, пока первые получат свои автоматы, магазины, гранаты.
   Появился старшина роты, стал раздавать сухой паек.
   Прохоров привычно бросил в вещмешок банки с кашей и сгущенным молоком, галеты, туда же россыпью – патроны. Потом сунул в «лифчик» четыре магазина, поспешно рассовал по карманам гранаты и уже напоследок на ощупь проверил, на месте ли медальон – трехкопеечная монета с ушком. Зойка на прощание повесила ему на шею. 1965 года выпуска, в тот год, когда они с ней родились.
   Строй стоял серой молчаливой массой. Ждали. Появился комбат, Боев отрывисто скомандовал. Строй дрогнул, будто разбуженная змея, выровнялся. Ротный скороговоркой доложил, комбат глянул влево-вправо, буркнул «вольно». Строй вновь зашевелился, послышались кашель, вздохи. Потом офицеры собрались вокруг комбата, и по отдельным репликам стало ясно, что он принялся за Боева, а Боев смотрел в сторону и что-то отвечал сквозь зубы. Прохоров расслышал всего несколько слов: «Люди устали, на пределе, им надо отдохнуть». Но было ясно, что вопрос решен – и решен, видно, командиром полка, а Боеву просто надо излить свою злость.
   Рота безмолвствовала. Старики давно поняли, что боевых сегодня не миновать, а молодые, по крайней мере большинство, с нетерпением и страхом ждали решающей команды.
   Наконец комбат махнул рукой, ротный повернулся и своей раскоряченной походкой направился к строю. С минуту стоял, будто подыскивая слова, и воцарившееся двустороннее молчание, казалось, вот-вот разрядится искрой.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация