А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Врата Валгаллы" (страница 31)

   Стало быть, пока пойдем, полетаем.
   Летели до точки, молчали, пока Натали не пришла в голову неожиданно ободряющая мысль.
   – Может, и нет в этом ничего страшного? Ну, я имею виду – если меня убьют. Я же буду тогда тоже здесь? Смерти, как оказалось, нет. Или, ты думаешь, у меня нет шансов? Империя на меня размениваться не станет?
   Кто знает, что она хотела услышать в ответ... Слов поддержки, может быть. Опухшая синяя сторона лица снова напомнила Натали, как она мала и незначительна, и как холодно и темно кругом, везде, кроме объятий Назгула. Немудрено, что однажды ей захотелось навсегда тут остаться.
   – И как мы разберем, где чей стабилизатор?
   Девушка невольно рассмеялась.
   – Близость, эээ... доведенная до абсурда, – добавил Назгул. – Едва ли я о такой мечтал.
   – Это у тебя страх продолжительных контактов, – поддела его Натали.
   – Продолжительных? Милая, металлопласт кажется тебе вечным? Ты знаешь, каков срок военной машины? Не глупи. Моя вечность... с твоим спящим сознанием на руках. Моя психика этого не выдержит.
   – Пульман, Назгул, разрешите вам помешать, – вклинился в разговор Лидер. – Мы на месте. Сбрасывайте.
   Мины, несомые Назгулом, должны были стать опорной точкой «сот». «Почему так?» – спросили звеньевые. «Потому что у него мозги лучше, – отрезал Гросс. – Гигабайтов больше».
   Сложность постановки мин в том, что отстреленный с пилонов груз, обладающий массой и инерцией носителя, обязан зависнуть неподвижно в определенной точке пространства. Импульс пневматического толкателя проходит через центр тяжести «связки»: иначе нельзя, иначе обоих закрутит. Тециме, в принципе, ничего страшного – выровняться короткими вспышками маневровых – плевое дело, но вспышек быть не должно. Вспышки демаскируют. Только они, собственно, и видны детекторам, когда в их поле попадает маленькая, зеркально-черная, инфракрасно невидимая «птичка». Если же «птичка» летит по инерции, шансов заметить ее практически нет.
   Сотрясение корпуса и ощутимый удар сзади, нанесенный третьим Ньютоновым законом, сообщили ей, что мины пошли.
   – Уф, – сказал Назгул, – две свои массы на себе. Зато и скорость увеличилась втрое.
   Теперь отойти от точки постановки настолько, чтобы, казалось, и духу в этом районе их никогда не было, и – на базу. В душ и отдыхать. Рутинный полет, рутинная работа.
   – Что за... черт? Назгул – Лидеру, Гросси, оглянись! Да в задницу локаторы, тебе и глаз хватит.
   Натали тоже стремительно обернулась. Позади уходящих Шельм вспыхнуло созвездие красных огней. Похожих на созвездие, на россыпь раскаленных углей или глаза демонов, пустившихся в погоню.
   Минное поле активизировалось, не успели Тецимы и на две минуты отойти. Не повезло.
   – Разворот, – просипел из динамика Лидер. – Всем – молчать, и чтоб ни единый двигун не полыхнул...
   Крупная цель, очевидно, надвигалась на них из темноты. Крейсер, не меньше. На меньшую не реагируют детекторы мин. Очень мало одной эскадрильи на целый крейсер. Это даже Натали ясно.
   – Почему мы не уходим? – спросила шепотом.
   – Гросс дает минам шанс, – также приглушенно ответил в наушниках Назгул. – А там посмотрим, сколько работы они нам оставят. Занимай место в партере.
   Был у Натали никчемный период в жизни, когда ее хватало лишь на рыдания да на то, чтобы не свернуть с тропки на обманчивый огонек легкой жизни. Был – и кончился, и обнаружилось, что у нее достаточно терпения, воли и ума, чтобы доверять мужчинам, которые знают, что делать.
   Представление удалось на славу, редко кому удавалось видеть своими глазами, как работают мины. Обычно те, кто их оставлял, не имели никакого касательства к их дальнейшей судьбе. Несколько ослепительных цветов распустились в вакууме, и цель открыла беспорядочный ответный огонь. Назгул только хмыкнул, наблюдая трассы плазмы, направленные туда, где Шельм не было и в помине. Потом на короткий миг в туше крейсера распахнулись ангарные ворота, ярко освещенные изнутри, и оттуда посыпались истребители уродов. Погрузочными кассетами они не пользовались, и Натали почувствовала молчаливое внимание Назгула к этому моменту. Два плотных строя.
   – Наше время пришло, – сказал Назгул.
   И в этот же момент Гросс вдохновенно завопил:
   – Лидер – всем. Делаем «клевер», Синие и Серые – берут первых, Красные и Назгул – остальных. Крейсер предоставим минам. Пошли!
   Клин Шельм, как раскаленный, прошил вражескую шеренгу, два первых названных звена разделились и впились первому вражескому строю во фланги, а Назгул и Красные прошли их инверсионным следом чуть дальше, на вторых, не позволяя тем поддержать первых.
   С противником, превосходящим по численности, сражаться не впервой, а у Шельм было преимущество нападения с нескольких сторон.
   Кратковременная вспышка огненного безумия, в котором Натали была только зрителем. Отнюдь не безучастным, потому что ни возбуждение, ни страх не умерли в ней и жестокой болью отозвались на крик мальчишки-отличника Уинда: «Первый, меня подбили!» – и на нечленораздельный рев Гросса, оставшегося с открытой спиной. В то же время она ни одной секунды не мечтала оказаться где-либо еще.
   Вспышка, гул корпуса в ответ на выброс сгустка плазмы – непрерывный, потому что Назгул лил ее сплошным потоком. Пораженная цель освещалась, как будто каждая частичка корпуса сделалась источником собственного света, потом оказывалось, что это уже не цель, а только искрящееся облако, сохраняющее ее форму, и сквозь это облако они проносились с Назгулом, как сквозь бесплотную тень. В сущности, оно ведь и было бесплотной тенью. Одним только паром.
   Шельмам удалось расколоть строй противника, но сделав это, они утратили и преимущество. Тех все-таки было больше. В «карусели», где каждый бьется сам-один, численность врага становится решающим фактором. Хуже нет биться, когда зеленые и красные точки на твоем радаре вперемешку и так плотно, что плазменный сгусток накрывает и того, и другого.
   Назгулу, впрочем, вполне удавались прицельные снайперские выстрелы.
   – Я вызвал подкрепление, – сказал Гросс. – Они разберутся с крейсером, а мы отходим. Все – назад.
   Потом... потом ничего не было. Очнувшись в темноте и пустоте, в неудобно вздутом скафандре, Натали припомнила сотрясший корпус удар. А может, про удар ей рассказала сильная ломота в спине и шее. Была ли она прежде, вспомнить не удалось. Эфир молчал.

   * * *

   Мы не встретим свирель у порога зари,
   И волынщику врат рассвета сыграет не нам...
Башня Рован
   Молчание эфира напугало ее сильнее всего. Всегда, сколько помнила Натали, кто-то шутил и переругивался на волне эскадрильи, в бою же вообще стоял сплошной ор и мат, причем, как шум нормально работающего мотора – незамечаемый, и вдруг весь этот дикий крик исчез. Протянула руку ощупать блистер – и не нашла блистера. Только острые осколки кругом. На приборной панели не светилось ни лампочки. Справа на ней выплавлена дыра. Красиво.
   Одна. Потерялась.
   – Рубен, ты жив?
   Молчание. Бестактная идиотка.
   – Ты здесь? Рубен! – взвизгнула она, в единый миг утратив самое главное – контроль над собой.
   – Зд... есссь, – шелестящий голос в шлемофоне был далеким, а главное – совершенно чужим.
   – Что с нами случилось? – Еще и рта не закрыв, Натали сообразила, что вопрос неуместен и надо бы задать другой, на предмет «что делать».
   – Сам дурак, – раздраженно ответил он. – Влетел под дружеский огонь. Увлекся, забыл, что реакция у «нормальных» не от скорости перемещения электрона в цепи зависит. Я б вывернулся, правду сказать, но перегрузка была бы несовместима с жизнью. Прости.
   – Дружеский огонь? – Натали была ошеломлена. – Кто?
   – Да какая разница? Кто-то из Синих. Сейчас это консервной обертки не стоит. Слушай и запоминай...
   – Что у тебя с голосом?
   – А... больно мне, – просто признался Назгул. – Я последние силы трачу, ворочая зернышки под мембраной.
   – Эээ... может?...
   – Нет, сейчас это важнее всего. Слушай и запоминай. От этого твоя жизнь зависит.
   – А твоя?
   – Не перебивай. Твой скаф с перепугу перешел в автономный режим, воздуха в нем на шесть часов, не больше. Подключи его обратно к системе регенерации, она цела. Ты пилот и у тебя есть машина. Правильно рассчитав силы и направление, и рационально управляя, ты доберешься до «Фреки». Приготовься провести в кабине несколько суток. Еды и воды у тебя нет. Скажи себе, что ты в них не нуждаешься.
   – Что у нас сломалось?
   – Бортовой компьютер разбит. Поэтому молчит рация и не работает радар. И пеленг я не могу взять. Потому-то нас и потеряли. Молчим и летим по инерции, Все системы, где не задействовано электричество, должны быть в норме... Нет, стоооой!
   Натали поспешно убрала руку с управления ходовыми.
   – Только не это! – Назгул в наушниках перевел дыхание. – Тут у нас... словом, особенно плохо. Долго объяснять, да и незачем. Даже и не касайся их. Все импульсы – только маневровыми. Координат я тебе сейчас, сама понимаешь, рассчитать не могу. Однако у нас есть естественный ориентир. Догадалась?
   – Зиглинда?
   – Умница. «Фреки» ходит по стационарной орбите. В перпендикулярной плоскости вращается «Гери». Внутри до черта спутников, где нам могут оказать помощь. В сущности, нас устроит даже простой беспилотный маяк. С него можно снять аккумулятор и установить связь.
   Натали никогда в жизни не поймала бы сама нужную волну, не говоря уж о том, что и аккумулятор не узнала бы, глядя на него в упор, но тем не менее беспокойство ее улетучивалось. Она даже вспомнила, что Зиглинда была по правому борту, когда Шельмы шли на «посев».
   – И самое главное, – сказал Назгул. По тону его Натали догадалась, что главное – оно же будет и последним в списке инструкций на сегодня. – Твое отчаяние – твоя смерть. Какую бы ошибку ты ни сделала, она поправима. Кроме этой. Шанс есть всегда. Заметить и вытащить тебя могут, даже если ты потеряешь сознание. Вооруженные Силы давно уже отказались от практики фаст-барбитала в бортовой аптечке, цианида в зубе и ритуального кортика па предплечье. Обещай мне.
   – Обещаю. Что насчет плена, Рубен?
   – Мы не знаем, насколько это плохо, – подумав, отозвался Назгул. – Стало быть, раньше времени и сокрушаться не будем. На крайняк, я – уникальная модель, и без тебя не летаю. Не думай об этом.
   Было холодно. Обычно уж на что-что, а на холод-то пилоты не жалуются. Но системы обогрева кабины – электрические, а стало быть – их все равно что нет. Правда, скафандр защищает от кельвиновых температур, но, как оказалось – не от нервного озноба. Легко сказать: не впадай в отчаяние! Оно, отчаяние, плещется вокруг, захлестывая кабину, и воды его черны. Все часы слились в единый час, все действия – в монотонные покачивания ручкой. Рубен велел ей двигаться галсами, отсчитывая время прямолинейного полета с помощью пульса. И замолчал, словно в кому впал. Иногда желание позвать его становилось почти нестерпимым.
   Больше всего Натали боялась сойти с ума, а потому вбила в свое сознание некий Большой Серебряный Гвоздь, вокруг которого вращалась Вселенная. Гвоздем этим был Назгул. Никто, кроме нее, неумелой и, в сущности, глупой, не спасет его.
   Космос, где, как помнилось ей, некуда было плюнуть, чтобы не попасть во врага или в друга, был издевательски пуст. Физиологические желания не давали себя знать. Через несколько часов осталась только усталость. Через сутки сознание начало мерцать. Хуже всего – зигзаги стали неровными, а это бог весть к чему могло привести. Безгласно улететь в далекий космос или, чего доброго, попасть в цепкие лапы притяжения планеты и в ее атмосферные слои. Сгоришь – и пикнуть не успеешь. А то и собственные АКИ примут безгласный истребитель за рвущегося к цели врага.
   Потому Натали по собственной инициативе решилась выпрямить курс и довериться инерции. Вывезет астрономическая кривая, так вывезет, а своих сил держать глаза открытыми больше нет у нее.
   Так и Зиглинда летела во тьме, ожидая чуда.
* * *
   Пришла в себя она только под яркой лампой, свет ее мучительно резал глаза сквозь сомкнутые веки. Не открывая глаз, лениво поразмыслила на предмет света того и этого. Мышцы болели, по коже проносились холодные вихорьки с мурашками. На предплечьях и запястьях ощущались тугие повязки. Это Натали не понравилось, кулаки непроизвольно сжались. Глаза она открывала понемногу, осматриваясь сквозь ресницы: чтоб не ослепнуть от долгой тьмы.
   Руку к лицу поднять удалось: эластичные бинты фиксировали иглы капельниц, насыщавших кровь глюкозой и чем-то, вероятно, еще. Стены – пластик, замазанный доверху белой краской – выглядели совсем по-домашнему. Лежать бы да лежать, пока звонки не звенят, да не нужно бежать сломя голову, чтобы вновь оказаться в холодной пустоте, пронизанной трассами плазмы, но беспокойство пульсировало в груди и висках, и от ударов его сотрясалось все тело.
   Всего и тела – пригоршня тонких косточек, обтянутых бледной кожей, на которой проклятый этот больничный свет выявляет каждый волосок кровеносный. Не груди своей стесняешься перед флотскими медиками – отсутствия груди, беспомощности ключиц, реберный свод выпирает, как надбровные дуги. Натали сильно похудела за несколько недель: скафандр выпаривает влагу как не всякая сауна, вдобавок, хочешь – не хочешь, пилоты приучаются пить реже, дабы не испытывать при перегрузках вполне конкретных неудобств.
   Комбинезона на ней не было, скафандра, само собой – тоже. Вообще ничего не было. Спасибо, простынку дали.
   Комната затемнилась на миг, словно туча надвинулась. Тучей оказался запыхавшийся комэск. Гросс ворвался в медотсек не переводя дыхания: видать, бежал. Натали невольно потянула простыню к подбородку.
   – Тебя уже в список потерь занесли, – сказал он, цепляя ногой табурет для себя. – Двое суток ни слуху, ни духу. Патруль тебя нашел. Спасибо – не расстреляли. Идешь без сигнала, на позывные не отвечаешь. Движешься прямолинейно и равномерно. На то и купились, правду сказать. Сейчас целая Тецима, в которой пилота убили – на вес платины идет.
   – Пилота... убили?
   – Соку хочешь?
   Машинально она взяла из его рук тубу, но вкуса не почувствовала.
   – Что с машиной?
   – Машина в ангаре, где ей и место. Геннеберг доложит повреждения.
   – Доложит? Или уже доложил?! Сколько я тут...
   – Лежи, доктор велел!
   Натали по-пилотски послала отсутствующего доктора и потребовала комбинезон.
   – Иначе ведь так пойду!
   – Куда собралась, ты к системам подключена!
   Зря напомнил. Вырвала иглы из вен, не поморщившись.
   – Слово Геннеберга там последнее! Забыл, что такое Назгул?
   – Назгул? Кусок искореженного металлопласта, если хочешь знать.
   – Есть вещи, которых я знать не хочу, – рявкнула Натали в лицо начальству, вытолкав оное за дверь. Одной рукой толкала, потому что другой держала на себе простыню. – И есть те, которые одна только я и знаю, вот что! – добавила она «в лицо» закрытой двери.
   Вероятно, в простыне-то и крылся секрет успешности ее атаки. Гросс, похоже, струсил, что леди пустит в ход обе руки.
   Если и было у Натали желание как следует тряхнуть инженера эскадрильи за лацканы, пришлось с ним проститься. Геннеберг сделал уже свой доклад и, помаргивая, ожидал вердикта начальства, исполнять который тоже назначат механикам Шельм. Рядом с ним мялся Фрост Ларсен. Старшим по званию был тут Тремонт, которому жуть как хотелось переложить решение на чьи-то плечи. А еще – эсбэшник, как же без него. Его Натали больше других боялась, потому что адмирал Эреншельд, царь и бог «Фреки», в назгульих делах внимал ему, как младшему злокозненному богу, у коего и великие просят совета, стоя на скользкой тропе.
   Все собрались в ангаре, в кают-компании механиков, откуда Назгул, выставленный в отдельный, очерченный желтым квадрат, был виден через прозрачное окно, а Фрост ерзал, словно ему не терпелось заняться делом, в котором он понимал. Все молчали, рассматривая вторгшегося на заседание пилота. Вообще говоря, в присутствии пилота не было бы ничего странного, если бы... Да если бы все здесь не было настолько странно, что даже странность пилота уже решающей роли не играла.
   – Что с ним? – шепотом спросила Натали у инженера.
   Тот растерялся. Деку считывателя он вертел в руках, и было ясно, что он только что закончил весьма обстоятельный технический доклад, и никого здесь не устраивало выслушать его вторично. Тем более, с комментариями в духе «для женщин и дураков поясняю».
   – Когда обычная машина получает такие повреждения, ее списывают, – сказал лейтенант нервным шепотом. – Потому что ремонтировать ее бессмысленно. Там надо менять... все! Топливопровод искорежен, двигатели вывернуты чуть не наизнанку, реактор... это не реактор.
   – Это больше, чем машина.
   – Может быть. Но различия не в моей компетенции.
   «К счастью», – так это прозвучало.
   – Это больше, чем человек.
   – Не городите ерунды, леди, – взорвался командир летной части. – Что до меня, меня мутит от деклараций в любой форме. Я бы почку отдал, чтобы вернуть в строй Эстергази... в любой из его ипостасей. Повреждения, полученные им, несовместимы с жизнью... Тьфу! Съер Лецински, – это к офицеру СБ, – могли бы вы объяснить это леди доходчиво и вместе с тем в правильной терминологии?
   – Аналогия, уважаемая леди, такова, будто человек получил разрывную пулю в живот. Один или несколько поврежденных органов – даже сердце! – можно вырастить из собственных тканей, временно заменив его искусственным устройством, но не все сразу, как оно получилось в нашем случае. Включая мозг и нервную систему. Испытания, – он посмотрел на кончик собственного носа, очевидно, мысленно обращаясь уже не к присутствующим, а пробуя на вкус рапорт в высшие инстанции, – признаны успешными. Можно рекомендовать высшему командованию развивать проект.
   – И вы со спокойной совестью отправите его на помойку?
   – На помойку, милочка, – у Гросса в ответ на эту «милочку» родился утробный протестующий рык, – в нынешних условиях не попадет ни единая имперская гайка. Не хватало еще, чтобы противник нашел ей применение. Нет. Из уважения к заслугам офицера и его беспримерному героизму, я предлагаю... ну, почетные похороны, что ли. Вывести его в вакуум и разнести на молекулы прицельным залпом. Как «Фермопилы». И вот еще что, Вы отдаете себе отчет, что война рано или поздно кончится? Назгул останется собственностью Вооруженных Сил, а через них – Империи. Вы стараетесь не для себя, вы это понимаете.
   Натали никогда не нравилось, как смотрят на нее функционеры вроде этого. «Нелепый, вынужденный симбиоз, – говорят они. – К чему мы придем, развивая идею? К семейным авианосцам, к малолетним сыновьям в кабинах машин-Назгулов?» Они, собственно, и вовсе не ждут, чтобы она рот разевала. Л лично ее страстность и вообще-то входит в противоречие с показной имперской чопорностью.
   – Мне кажется, вы не понимаете одной вещи, – Натали долго собиралась с силами озвучить эту мысль. – Вы говорите о Назгуле либо как о человеке, либо как о машине. Вы все время опираетесь на анатомические эквиваленты: мозг, нервы, пищеварительная система... В то время как он есть нечто большее, чем арифметическая сумма того и другого, и нечто совершенно новое. Поверьте, мне свыкнуться с этим было труднее, чем любому из вас. Вы ничем не рискуете, просто продолжив эксперимент. Замените все эти... узлы. Неужели противник может найти Назгулу применение, в котором отказали ему вы?
   – И что мы получим? Устройство, в котором меньше Назгула, чем мертвой фабричной штамповки? Смысл проекта изначально был в замене одной совершенной функциональной сущности – другой, столь же совершенной. Целостной. Целого человека отобразили в целую машину. Это, в конце концов, вопрос философской категории. Изуродованная машина – калека.
   – Вы никогда не узнаете наверняка, если не попробуете. Мелкий текущий ремонт ему уже делали. В сущности, откуда бы там взяться отторжению?
   – Одно дело зуб вставить, другое – имплантировать желудок и ногу пришить.
   – Сверхурочно, – сказал вдруг Фрост, его даже не поняли в первый момент. Голос его не должен был тут звучать. – Я приму истребитель, какой скажете, а с этим могу и сверхурочно. В авральном режиме.
   – Там такие узлы полетели, что только в сборке приходят, – хмуро заметил инженер. – Только разве с нового снимать... Так снимать?
   И покосился на Тремонта.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 [31] 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация