А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Врата Валгаллы" (страница 11)

   – Но командир, съер!...
   – Стабилизатор в лохмотья, – отрезал Рубен. – Только не говори, что не сам виноват. Не пытался бы удрать от ведомого, не прилип бы он к тебе па дистанции, которая не позволила вовремя выделить и отстрелить противника. Скажи спасибо, что это только стабилизатор. Герой-одиночка, Мать Безумия!... Двое суток ремонта! Это командный вид спорта!
   Вангелис глядел на него, фиолетовый и совершенно потрясенный: в его голове, очевидно, не укладывалось, как один отличный пилот может орать на другого отличного пилота только за то, что тот – отличный пилот.
   – Ладно, – остыл Рубен. – Пролетели. Касательно радиообмена. Галдеж, который мы на радостях подняли в эфире, достиг мостика «Фреки». Некоторые... хммм... позы, в которых вы, по вашим словам, имели противника, вице-адмирал счел интересными. Еще раз руководство услышит подобное безобразие – их на нас же и опробуют. Учитесь говорить кратко и по делу. Всех касается. Теперь все. Отдыхаем.
   Несколько бесконечно долгих секунд, с совершенно окаменевшим лицом и чугунными мышцами, и даже не мигая, Рубен глядел на мигающую зеленую лампу и слушал разливающийся в кубрике сумасшедший трезвон. Не понимая, не будучи в состоянии осознать, как такое возможно. Ошибка связистов, короткое замыкание систем, смещение пространственно-временных реалий, дурной сон!
   Жизнь несправедлива, но... не до такой же степени!
   Боевая тревога! Опять?

   * * *

   Есть такое зелье,
   что потом вся жизнь – похмелье.
   Кто его раз пригубит,
   губы себе навек погубит.
   Станут губы огня просить,
   станут губы огонь ловить,
   обжигаясь сугубо -
   а иного им пить не любо.
Башня Рован
   Капля зависла на конце пипетки и всем своим весом обрушилась под веко, оттянутое невозмутимым техником. Холодная. Глаз непроизвольно дернулся.
   – Полежите пока, лейтенант. Релаксант сейчас подействует.
   С врачом не спорят. А с военным медтехником, возвышающимся над твоим распростертым телом – попробуй поспорь. За прозрачной перегородкой из зеленоватого пластика точно так же мучили Трине.
   – ... и расслабьтесь.
   Легко сказать. Мышцы были как булыжные – тяжелые и такие же твердые – время от времени напоминающие о себе прострелом судороги. Аукнулись ему все дни, когда тревога гремела вновь и вновь, с извращенной жестокостью дожидаясь, пока щека твоя коснется подушки. Через двое суток выработался рефлекс. Опускаясь на койку, ты уже приучался ждать звонка, готовый взлететь на ноги, едва только вскинувшись из короткого сумбурного сна. И когда сплошной вибрирующий трезвон заливал палубу, ты снова и снова несся к машине, с искусственной бодростью покрикивая на эскадрилью, и только в кабине вспоминал, что голова, кажется, осталась там, на подушке. Сны досматривать. Ох, и какие сны! Несколько последних дней Шельмы шевелились благодаря стимуляторам, да еще ведерному термосу с кофе, который стараниями поварской бригады никогда не оставался пустым.
   Бело– голубой медицинский дроид пощелкивал, превращая в своем таинственном нутре пробы пилотской крови в формулы и текст на доступном медику языке. Зеленый на черном. Медтехник, проводивший профилактику, глядел на монитор и хмурил тяжелые брови, и поди догадайся, привычка у него такая, или ему не нравишься ты сам на молекулярном уровне.
   – ...не можешь – поможем, – буркнул он, видимо, любимое свое присловье, – а не хочешь... – и не успел Рубен отдернуть запястье, как инъектор ужалил его в предплечье. Холодная струйка обожгла вену изнутри, напряженные мышцы вздрогнули и сами по себе распустились. Провалился в собственное тело, словно в кисель. Не сказать, чтобы так уж неприятно, особенно после того, как, словно загнанная лошадь, только и делал, что бежал, бежал и бежал, останавливаясь лишь глаза протереть, потому что чесались отчаянно, но...
   – А ну как зазвенит сейчас? – Губы тоже едва разлепились. Ничего себе. Встану – плашмя упаду. А вот не отрубиться бы прямо тут.
   – Ну, постреляют в этот раз без вас. Мы же сидим тут как-то, когда пилоты поднимают железный щит? Гвоздь согнуть можно об этакий бицепс. Я, сказать по правде, всегда недоумевал, зачем пилотам вся эта... архитектура тела? Работаете-то все равно лежа.
   – Нам свой род войск рекламировать надо.
   – Знамо дело, все – ради девчонок. Гладких, сладких, нежных, влажных...
   – Отож! Док, ну я понимаю, мы ребята простые, но у вас-то тут все... эээ... медикаменты под рукой. Что ж вам-то маяться?
   – Разве ж я маюсь? – искренне изумился медбрат. – Да у меня на столе каждый день два десятка спортивных парней, знай выбирай симпатичных. Причем, что характерно, никто не отбивается.
   Распространенная поговорка гласит, что патологоанатом всегда смеется последним.
   – ...с вашего позволения... а почему мой пилот там динамометр выжимает, а я тут лежу?
   – Потому что я не сомневаюсь: вы выжмете его. А после ляжете. Совсем. За последнюю неделю вы выпарили пять кило. Организм обезвожен, кожные покровы сухие и вялые. Надо больше пить, и не только кофе.
   – Ага, – ощерился Эстергази. – А вы сами пробовали наводить и стрелять, простите, с полным? А сколько он весит при восьми «же»?
   – Знаю я эти пилотские уловки и отговорки. Думаете, таким образом задешево сохраняете достоинство, а на самом деле приближаете момент, когда вам в самом деле понадобятся впитывающие вкладыши. Давление повышено, и сердечные ритмы оставляют желать лучшего. Из адреналина в комплекте с тестостероном можно бомбу слепить. Вам ваша печень не нужна уже? В мирное время я уложил бы вас в стационар.
   Рубен пробурчал что-то насчет радостей войны, но позаботился сделать это невнятно. Дядька этот и в лучшее время мог бы сломать его через колено.
   – И долго это будет продолжаться? – поинтересовался он как можно более небрежно.
   – Двадцать минут, исходя из массы тела. Или чуть дольше, учитывая изнурение организма. Или еще дольше – если вздумаете сопротивляться действию препарата. Мой вам доброжелательный совет – смиритесь с тем, что двадцать минут вы полностью во власти моего произвола.
   Рубен благоразумно подавил все, что захотелось сказать в ответ. Армейские байки как само собой разумеющееся утверждали, что, во-первых, медицинская служба без колебаний вколет любому все, что взбредет им в голову, а во-вторых, запросто отбоярится от любого служебного расследования, буде таковое случится. Если, конечно, у кого-то хватит дури пожаловаться. Галактическая фармакология – страшный лес, а цеховая солидарность медиков приведет, скорее всего, к тому, что сам еще окажешься виноват. Потому как все работники медицинской службы в той же степени маньяки, садисты и извращенцы, в какой пилоты – распутники, наркоманы и пьяницы.
   – И каковы будут рекомендации? – Голос распростертой на кушетке жертвы прозвучал до того смиренно, что противно стало самому.
   – Мои? – Могучие лапы монстра перевернули пилота на живот так, словно он весил не больше листа бумаги. Короткие мясистые пальцы впились в мышцы воротниковой зоны. – Курортная полоса, натуральные продукты питания, спорта не больше двух часов в день, трижды в неделю, а лучше – танцы. Аттракционы. Зоопарк. Девушка. И никаких полетов!
   – Совсем никаких? – скрупулезно уточнил Рубен.
   – Ну разве что на флайере. А лучше бы и вовсе никаких.
   – Сдохну, – резюмировал Эстергази. – Без полетов – однозначно.
   Справедливости ради следует заметить, что слово «сдохну» было выдохнуто в пластиковую поверхность кушетки с интонацией глубокого физического удовольствия, на что медтехник не преминул весело фыркнуть. В «киселе» по одному вылавливались мышечные волокна, которые массажист заботливо разминал, разглаживал и выкладывал одно к одному. Интересно, когда первый бог лепил из глины Адама, он тоже похрюкивал себе под нос веселый мотивчик?
   – Ну, – сказал он, – это вы себя так настраиваете. Впрочем, – руки перебрались на поясницу, блаженство стало просто неизъяснимым, и хотя вместе с чувством тела возвращалась боль, это была здоровая боль, как от физического труда или спорта, – я наслышан о феномене Эстергази. Позвольте спросить, вы... эээ... генетически оптимизированы?
   – Нет, насколько мне известно.
   Вопрос этот давно уже не вызывал у Рубена удивления. Время от времени, начиная с курсантских лет, кто-то набирался храбрости задать его и, в общем, в нем не было ничего унизительного. Своего рода завистливое восхищение: ну не может человек так летать. Хотя может – Рубен ухмыльнулся поверх сложенных под подбородком запястий – взять Ренна. Ничуть не хуже, откровенно говоря, и есть кому оставить эскадрилью. На тренажере Рубен сделал мальчишку исключительно на одном только воображении. Ибо отвагу он всегда полагал качеством само собой разумеющимся, а потому второстепенным. В первую голову пилот должен быть изворотлив и хитер.
   Кажется, и моргнуть не успел, а его уже снова перебросили на спину. Так, наверное, чувствует себя только что развернувшийся тополиный листок, еще клейкий и весь переполненный живительными соками.
   – Отрадно, когда дело рук твоих ласкает глаз и веселит душу, – процитировал медик. – По-китайски это звучит как стихи.
   Перед лицом завис офтальмологический сканер.
   – А теперь плохие новости.
   – Что? – Рубен ушам своим не поверил. – А до сих пор, значит, были хорошие?
   – Изменения на глазном дне я вынужден признать необратимыми. Склеротизированы стенки микроскопических сосудов, множественные кровоизлияния. Это, – медик ткнул толстым пальцем в бегущие строчки, – уже никак не назовешь стопроцентным зрением. Слепые пятна, сужение сектора зрения процентов на пять-десять. Не помню, чтобы я встречал действующего пилота в очках. Что будем делать?
   Первая мысль у Эстергази была совершенно идиотской, а именно – шантаж!
   – Я не могу сейчас позволить себе лечь на операцию, – сказал он, криво усмехнувшись.
   – Операция в условиях «Фреки» вам не поможет. Дело же не в ослаблении глазных мускулов и не в изменении формы хрусталика. Здесь не обойдется без пересадки донорского органа. Искусственный глаз. Или – если предпочитаете – биокибернетика. Выглядит он совершенно естественно, и нет ни малейшей опасности отторжения тканей. Через полгода вернетесь в полную норму. Как насчет линз в качестве временной меры?
   – Линзы? Как они поведут себя при перегрузках?
   Вес линзы поверх веса глаза. Он бы сказал, это только усугубит положение. И не выцарапаешь ее из глаза – в скафандре-то.
   Медтехник пожал могучими плечами.
   – Я бы мог назначить восстановительные мероприятия, когда бы мы поймали проблему раньше. Регенерационные возможности организма достаточно высокие. Но вы же лупите перегрузками по слабому месту снова и снова, не давая ни малейшей передышки ни колбочкам, ни зрительному нерву. Любая мобилизационная комиссия признала бы вас негодным.
   – Меня? – Рубен приподнялся на локте, ушам своим не веря. – Я привожу двух-трех уродов с каждого боевого вылета, док! С этими самыми глазами, позволю себе заметить!
   Медтехник, конечно, не доктор, докторов на служивую братию не оберешься, но как они ведутся, когда их подобным образом повышают в звании!
   – Послушайте, док, в сущности стрельба истребителя не так чтобы очень уж зависит от зоркости глаз. Системы наведения фиксируют цель в зоне поражения. А дальше – это вопрос статистики! Мы заливаем сектор плазмой, надеясь, что цель накроет хотя бы один заряд из ста. Именно так это делается, никак иначе. Дистанция поражения намного больше, чем визуальные возможности человека.
   – Теперь вы расскажете мне о слепых пилотах, Эстергази? Неужели такая существенная разница между пилотированием истребителя и службой на корабле?
   – Только не рассказывайте мне о почетной должности интенданта.
   – Это вам ваше начальство расскажет. Мое дело – предоставить ему отчет о состоянии вашего здоровья. Зачем Тремонту слепой комэск? Тем более – через некоторое время он может получить вас в исправном состоянии. Учтите, при сильной перегрузке или яркой вспышке это может произойти мгновенно. Сдается мне, Эстергази, вам не терпится остаться наедине с вечной ночью.
   В это невозможно было поверить, особенно теперь, когда тело вновь ощущалось живым, и он чувствовал в нем, кажется, самую незначительную жилку, и кровь, струящаяся в них, была не холодной и загустевшей, как все последние дни, а жаркой и быстрой. И весь этот бред насчет подступающей слепоты выглядел не более чем бредом, обычной чушью, какую всегда несет обслуживающий персонал в попытках набить себе цену.
   – Я провожу в космосе столько же часов, сколько любой мой пилот, и летаю на тех же скоростях. Что в моем случае из ряда вон?
   Растопыренная лапища махнула перед лицом, огребая датчики с висков и лба.
   – Возьмем к примеру человеческую кость, – задумчиво произнес медтехник. – Материал довольно прочный. Требуется достаточное усилие, чтобы его сломать. Однако если ее надлежащим образом вывернуть, как мы говорим – напрячь, она лопается буквально от щелчка. Представьте себе, Эстергази, что вы с младенческим добродушием – я другого слова подобрать не могу! – лупите себя по напряженной кости. Вот, и внутричерепное... Разумеется, я назначу ударную дозу ангиопротекторов и витаминов, и кислородотерапию под давлением. Но ситуацию это не стабилизирует. Так... костыли марафонцу.
   – Хорошо, сформулируем вопрос иначе. Каково состояние моей эскадрильи? Сравнительно скажем с моим, чтобы я мог сделать адекватные выводы, и каковы персональные риски?
   – Н-18? Черные Шельмы? – толстые пальцы пробежались по пульту, добывая информацию из недр корабельной сети. Пользуясь моментом, Эстергази поспешил влезть в брюки.
   – У всех в той или иной степени сосудистые проблемы, у всех – гормональный дисбаланс. Дален у вас аллергик?
   Рубен промолчал: если Магне и оборвут крылья, то не с его подачи.
   – Лучше других выглядит.
   – Вот! – торжествующе воскликнул комэск. – А летает не меньше прочих. Правда, – признался спустя секунду, – парень дышит чистым кислородом, и уговаривает три баллона вместо двух. А Вале как?
   – Глубоко загнанный психоз. Но это – к Синклеру. Видимых осложнений я не обнаружил. Ни у кого из Шельм «кость не напряжена» до такой степени, как у вас. Вот, к примеру, видите вы флайер, – сказал «док», разводя пальцы, как всегда, когда собирался прибегнуть к метафоре. – Самый современный, мощный, самый, если хотите, красивый...
   Рубен криво усмехнулся.
   – ...и приведенный в совершенную негодность некомпетентностью и варварской эксплуатацией. Со сбитыми шестернями, двигателем, изношенным неоправданно частым применением форсажа, с топливной системой, заросшей нагаром от несоответствия заливаемого топлива техническим характеристикам транспортного средства, и маслом, не менявшимся сотню лет.
   Рубен глянул на него исподлобья, из-под сдвинутых бровей. Метафора, говоришь? Ты сунулся с авиационной метафорой к мужчине с именем Эстергази?
   – Я бы сказан, док: это всего лишь машина. Выгнутый и спаянный металлопласт, грубое существительное, материальное выражение и костыль для истинно горячего и живого глагола «летать».* * *

   – Ха, Шельмы, считаки проверяйте, почту перевели!
   Пилоты, кто более порывисто, кто – с ленцой, ничего особенно не ожидаючи, но до единого все потянулись к плоским коробочкам индивидуальных считывателей, куда по корабельной сети приходила электронная почта.
   Ренн забился в тень своего угла, выглядя при этом настолько нарочито обособленно, что разом привлек общее внимание. В особенности забавников. Танно Риккен ради этого дела даже развернулся на своей койке головой в изножье. Тринадцатый, тварь наименее деликатная из всех, немедленно сделал вид, будто именно сейчас наконец понял, где отведено ему спальное место, запрыгнул на койку Ренна и, громко урча, тыкался под руку мордой. Рубен был почему-то совершенно уверен, что как минимум одним хитрым желтым глазом бобтэйл при этом косит в монитор.
   Единожды Улле мягко турнул кота, но, даже свалившись с койки, тот сделал вид, будто не понял, и снова вспрыгнул к Ренну, лапами на грудь.
   – Сколько их у тебя, Первый? – спросил с соседней койки Гектор Трине. – Двадцать?
   – Нет, – хихикнул Эно Риккен. – Но она явно строчит не по письму в день. Это не благочинная переписка, это, я бы сказал... чат какой-то!
   Притиснув Тринадцатого локтем, чтобы хоть как-то его обездвижить, Улле выключил считыватель и раздраженно объяснил зубоскалам, куда бы им пойти и каким образом удовлетворить чувство юмора. Потом вернулся к своим письмам. Видны были только ноги от колен, да смутно белел хвост бобтэйла, навязывающего пилоту свое общество.
   Поусмехавшись на них из своего угла, Рубен Эстергази сел разбираться с собственной почтой.
   В директории обнаружились четыре файла. Никто его не забыл и не уклонился от святой обязанности поддержать воина. Дед, отец, матушка и некто, подписавшийся одной К.
   С Кирилла станется. Ради одного удовольствия держать криптослужбы в черном теле, Император вполне способен состряпать неудобоваримый текстик и даже потратить на него времени сверх того, что у него отнесено на «дружбу». Как сам Рубен уважал и ценил отца, и готов был выпрыгнуть из кожи вон ради одного одобрительного взгляда, так Кир с детства тянулся за ним самим. Иногда это выглядело даже провокационно. При всем при том собственные «наступания в лужи» бесили Кира изрядно, что выливалось в ряде напоминаний в смысле «кто тут хозяйствует». И когда Император сидел на планете, а Рубен – на внешней орбите системы, это его свойство не создавало совершенно никаких неудобств.
   Письмо от Адретт он проглядел, рассеянно улыбаясь: жанром мать владела в совершенстве. Письмо молодой матери взрослому сыну: очаровательное, легкое, отнюдь не пустое, исполненное уверенности, что «мальчик» не станет зря лихачить и ссориться с «другими детьми». Рубен не помнил совершено точно, когда Адретт приняла этот тон, по он уже вполне присутствовал, когда он исполнял при матери обязанности шофера... Или партнера по танцам па корпоративных и светских вечеринках, чтобы, как она со смехом признавалась, подразнить преобладающих там леди «среднего» возраста. Тон этот, к сожалению, предусматривал обязательный досмотр армейской почты на предмет государственных тайн.
   Ознакомившись со всем комплектом, стандартным как по составу, так и по содержанию, Рубен потянулся и сцепил руки за головой. Улле швырнул в Риккена подушкой, но в того не попал, а угодил в Далена. Магне на своей верхней койке мучился с операцией, почти невозможной, а именно – с. помощью стандартного армейского считывателя пытался перевести зарплату на погашение родительского кредита. Со всей возможной флегмой он сунул снаряд себе под спину, и Ренну пришлось сбрасывать кота, топать через весь отсек – что громко сказано! – и с применением силы изымать свое.
   Взгляд сам собой сосредоточился в одной точке. Шельмы хохмили и препирались где-то за пределами невидимой сферы, окружавшей комэска, когда тому удавалось «закрыться».
   Он хотел другое письмо. Сожаление было неожиданно острым, и даже болезненным, словно в подвздошье вогнали гвоздь. Или в висок. Сколь угодно краткое письмо, может быть – из одной подписи. Вот как Кир кодирует себя единственной буквой.
   Ты даже не знаешь, станет ли она ждать. Какие, в общем, у тебя на это права? Это вон Гринлоу успел. Позаботился, и вернется домой, будучи в своем праве. А у нее – свой комплект обстоятельств, исходя из которых она... Когда ты спустишься с небес, возможно, найдется какая-то совершенно другая девушка. Тебя удивляет собственное сожаление?
   Едва только Рубен начал понимать суть отношений мужчин и женщин, его изучающий взгляд сразу обратился на мать и отца. Мягкая взаимная снисходительность и ирония, и ощущение, что они – вдвоем, даже будучи порознь, заставляли его и для себя в перспективе желать того же. И вот только сейчас его озарило, что принцип обрел лицо. И имя.
   В «мужском» разговоре – инициатором которого, как Рубен догадался позже, несомненно была Адретт – отец предупредил быть «особенно осторожным» с той, кого мужчина с именем Эстергази посадит себе на шею. По крайней мере, чтобы после не сожалеть. Учитывая имущественные права и длительные командировки. Во всяком случае, повидав изрядное количество «драматических див», «задорных хохотушек» и «глянцевых обложек», Рубен достаточно легко распознавал «девушку с удочкой».
   В жизни пилота Космических Сил секса обычно несколько меньше, чем хотелось бы. В этом смысле, разумеется, каникулы и отпуска у Эстергази даром не пропадали. Личное время – вещь дорогая. Никогда у Рубена не было ничего неосуществленного или подавленного. Обычно наживка объедалась в кругах несколько ниже собственного, и у него вошло в привычку по отбытии не оставлять координат.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация