А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Миллион в поте лица" (страница 6)

   Над мостом летел морской ветер. Деревья Петровского острова тесно стояли у самой воды, жестикулируя ветвями, будто совещались. Им очень хотелось перейти на другой берег, но они не знали, как это сделать. Маленький буксир с громким названием «Третий Интернационал» тащил по реке небольшую пристань. «На этой пристани надо написать „Люба“, – подумал Костя. – Она живет и тихо плывет куда-то в своем имени, будто в этом плавучем домике… А когда она вырастет и станет называться Любовью, в какое здание она въедет?» Этого здания он представить себе не мог.
* * *
   Костя сообщил тете Ане, что он опять пытался заработать миллион в поте лица и опять ничего не получилось. О Любе он почему-то не упомянул. Просто он помог одной тетеньке, но она бедная.
   – Значит, ты от чистого сердца помог этой женщине?
   – Нет, сначала не от чистого сердца, – признался Костя. – Понимаешь, она хитрая, но она и бедная. Когда я догадался, что она ничего не заплатит, я все равно еще вез тележку.
   – Это хорошо. Это тебе зачтется, – объявила тетя Аня. – И не осуждай в душе эту женщину. Может быть, если бы она не была такой бедной, она не была бы такой хитрой.

   11

   Костя лег спать – и сразу проснулся. Но лег он вечером, а проснулся утром. А ему показалось, что прошел миг. Кто-то на миг окунул его с головой в мягкое, теплое безмолвие – и вот нет никакой усталости, он опять может шагать куда угодно. Тетя Аня уже вскипятила на буржуйке морковный чай и напекла овсяных лепешек. В комнате уютно пахло дымом.
   Он пожелал тете Ане доброго утра и побежал умываться. Умывшись, потер ладонью голову и поднес ладонь к носу. Нет, керосином совсем не пахнет. Но вдруг еще чуть-чуть пахнет? Вернувшись в комнату, он попросил тетю Аню понюхать его голову.
   – Уже ничуть не пахнет, – огорченно сказала тетя Аня. – Но ходит слух, что в Петроград идут два эшелона из Баку. Если начнется свободная продажа керосина, мы сделаем два керосиновых дня в неделю, – обнадежила она Костю.
   Когда Костя скатился во двор, первым, кого он увидел, был Чепчик.
   – Ну, заработал вчера? – спросил тот Костю.
   – Фигу с маслом!
   – И я фигу с маслом, – признался Чепчик обрадованным голосом. Ему было приятно, что не одному ему не повезло. – У меня работу шпана петербургская отбила. Стал помогать одной тетке – тут сразу двое подошли, один с финкой, другой с кастетом: «Ты откуда такой?» Ясно, пронюхали, что я с Васильевского. Ну, я-то не сдрейфил! Вынул гвоздь, одному – по зубатке раз! А другой – раз меня финкой! А я ему – раз по скуле! Тут другой меня – кастетом по чердаку! Ну, тут к ним еще восемь человек на помощь подошли и все на меня навалились. Тогда я стал отступать грудью вперед, обливаясь кровью.
   – А почему у тебя никаких ран не видно? – поинтересовался Костя. – Ты сейчас должен бы в больнице лежать или даже в могиле.
   – Сам лежи в могиле! – огрызнулся Чепчик. – Я не виноват, что на мне все очень быстро заживает.
   Костя пошел во второй двор. Сегодня там были одни девочки. Они сидели на вершине поросшего травой ледника и старательно пели:

Хаз-Булат удалой,
Бедна сакля твоя,
Золотою казной
Я осыплю тебя.

   Увидев Костю, Нюта покинула поющих и сбежала вниз.
   – Ты вчера где весь день пропадал? – строго спросила она.
   Костя, не вдаваясь в подробности, сообщил, что ходил туда, где разбирают на дрова баржу, но миллиона опять заработать не удалось. Потом он равнодушным голосом добавил, что прошлую ночь провел в квартире совсем один. И ничего.
   – И неужели не страшно было? – спросила Нюта.
   – А чего бояться!.. Конечно, из зеркала все хотела вылезти в комнату какая-то мумия, да так и не вылезла. Кота побоялась… Но от зеркал, конечно, людям нет никакой пользы. Если б я был Главковерхом, я бы приказал все зеркала расстрелять.
   – А я что бы делала без зеркала? Ты, значит, обо мне совсем и не думаешь?
   – Ну, тебе бы я оставил одно зеркало.
   Они стояли у окованных железом, настежь распахнутых дверей ледника. Там, внутри, лежала густая темнота, оттуда тянуло холодом и запахом старой соломы. Когда-то жильцы дома держали там на льду всякие вкусные продукты. А теперь туда отводили пленных и шпионов. Сперва в дни, когда играли в войну русских и немцев, а потом – в дни, когда стали играть в красных и белых. Шпионов расстреливали у стены прачечной. Падать полагалось со второго залпа.
   – Ты должен поскорее заработать миллион, – говорит Нюта. – Вчера Эрна из девятнадцатой квартиры под большим секретом сказала, что есть слух, будто деньги скоро отменят. Вместо денег каждому взрослому в трудкнижку будут ставить звериную печать. Заработал миллиард – поставят печать со слоном, заработал миллион – печать со львом, сто тысяч – печать с медведем, десять тысяч – с лисой. А кто спекулирует и лодырничает, тем будут ставить печать с крысой. Им ничего не будут выдавать. И так им и надо!.. Ты идешь завтра на огородный субботник? Вся школа там будет.
   – Но завтра ведь не суббота…
   – Все равно это субботник! Ты что, саботажничать хочешь?! Ты же знаешь: «Саботажник – лютый враг, до бандита – только шаг!»
   – Но мне же надо зарабатывать миллион!
   – Знаешь что? После субботника мы с тобой пойдем искать, кому бы помочь. Там, на Голодае, у многих людей свои огороды. Ты поможешь полоть какой-нибудь старушке, и она тебе даст миллион. Утром зайду за тобой. Не проспи!
   Тут девочки на леднике запели явно со значением:

У становки у трамвая
Стоит Нюта чумовая,
У остановки у другой
Стоит Костя чумовой.

   Нюта покраснела и поспешила наверх к своим подружкам.

   12

   В это утро Костя проснулся рано, когда тетя Аня еще спала. Он тихонько встал с постели. Ночью шел дождь, да и сейчас все небо было в тучах. В сыроватом воздухе проявлялись запахи вещей. От туалетного столика пахло старым мебельным лаком и пудрой «Леда». Из книжного шкафа сочился солоноватый запах книжной бумаги. Над потертым креслом висело невидимое облачко, – не то духи, не то нафталин. От клеенки на обеденном столе пахло чем-то вкусным, клейко-маслянистым.
   Когда Костя пошел умываться, он почувствовал, что дегтярное мыло пахнет смоленой лодкой, а вода – водорослями, рекой. На берегу реки сидит мальчик с удочкой. Мальчик вдруг выуживает золотую рыбку, крючок зацепил ее за губу. «Отпусти меня!» – просит рыбка. «Пожалуйста, гражданка рыбка, – отвечает мальчик. – Ты маленькая и, наверное, невкусная». Он осторожно отцепляет ее и бросает в реку. Тогда рыбка пищит ему из воды: «Оглянись, погляди, что у тебя лежит на берегу». Мальчик смотрит на береговой песок, а там лежит красная бумажка в один миллион рублей. Чтоб ветер ее не унес, она придавлена большой плиткой шоколада. Мальчик прячет миллион и начинает есть шоколад. «Это еще не все, – говорит рыбка. – Срочно-молниеносно подай мне заявление на три желания». Мальчик вытаскивает из кармана свернутую в трубочку тетрадь, берет карандаш и пишет: «1) Пусть вернется к Нюте ее отец. 2) Пусть мой отец скорее выздоравливает. 3) Пусть тете Ане не дают больше выговоров за ошибки с нулями». Он бросает тетрадный листок в реку, тот сразу расползается, растворяется в воде, будто сахарный. «Принято к исполнению!» – кричит рыбка. И все исполняется.
   Костя возвращается в комнату и тихо съедает холодную ячневую кашу. Он запивает ее холодным кофе-суррогатом, кофе этот вчера сварила тетя из горелых хлебных корок. Потом он идет в переднюю и разбирает баррикаду. На шум выходит из своей комнаты Который и помогает ему. Скоро в дверь должна постучать Нюта.
   Но Нюта все не идет. Костя надевает кепи и просит дядю Мишу закрыть за ним дверь на крюк. Выйдя на площадку, он не спешит постучать в Нютину квартиру. Ему всегда немножко не по себе, когда дверь открывает Нина Сергеевна. Она добрая, но ему всегда кажется, что вдруг она задаст ему какой-то вопрос, а он не сумеет ответить. Что это за вопрос – он не знает, он знает только, что не сумеет ответить. «Досчитаю до двадцати белых тигров, – решил он. – Один белый тигр, два белых тигра…» Вот уже двадцать белых тигров толпятся на площадке, а Нюта не выходит. А вдруг она ушла без него? Он стучится в дверь.
   Нюта дома. Она задержалась из-за того, что мать срочно заставила ее переодеться: ведь девочка идет работать. На ней не нарядная блузка с бабочкой и драконом, а новое серое платье с двумя карманчиками; оно перешито из мебельного чехла. На голове серая шапочка вроде панамки. Но с платьем что-то не ладится, надо его чуть-чуть ушить. Нина Сергеевна приглашает Костю в жилую комнату, а сама с Нютой идет в соседнюю, где стоит только швейная машина.
   Костя садится на стул и ждет. От пианино пахнет лаком и пылью. От лиловатой шерстяной кофточки, что лежит на диване, тянет горьковатыми духами. От большого письменного стола чуть-чуть пахнет трубочным табаком, – чуть-чуть пахнет, еле-еле: это даже не запах, это только тень запаха. И откуда-то крадется ехидный дух керосина, – уж не от Костиной ли головы?.. Неужели в Петроград все-таки придут эти два эшелона из Баку? Как хорошо жилось людям во времена Нерона или хотя бы при Арамисе и Д’Артаньяне! В залах – свечи, в кухнях – огромные очаги, на которых жарили быков и баранов, – и никаких бензинов-керосинов!
   На стене в светлой лакированной рамке висит большая фотография корабля. Это «Анадырь», двухтрубный транспорт водоизмещением 5500 тонн. Он пришвартован в каком-то порту к длинному пирсу. Над ним внимательно наклонился большой подъемный кран. Судно стоит высоко, оно еще не нагружено до ватерлинии. Над фотографией висят стенные часы с маятником. Маятник качается медленно, механизм слегка поскрипывает. Эти часы нехотя, лениво пережевывают время. А будильник, стоящий на пианино, работает торопливо: он жадно, быстро-быстро откусывает от времени мгновения. И еще в комнате есть одни часы. Они давно не идут. Они без всяких украшений, просто белый циферблат с двадцатью четырьмя делениями. Висят они над письменным столом. Это корабельные часы, у них недельный завод. Под ними на гвоздике висит ключ. Часы заведет Нютин отец, когда вернется из плавания.

   13

   – Это платье меня очень старит, – сказала Нюта, когда они вышли из дому. – Хорошо, что сегодня так мало людей на улице!
   И правда, из-за раннего часа улицы были совсем малолюдны. Когда Костя и Нюта взошли на Уральский мост – вокруг ни одного человека. Они прислонились к сырым перилам и стали смотреть вниз. На тихой воде Смоленки возникали и пропадали маленькие кружки, будто шел дождь. Но дождь давно кончился. Это густая стая мальков забрела в речку и играла возле моста. От воды пахло рыбьей чешуей и почему-то керосином. На мгновение Косте показалось, что керосином пахнет не от речки, а от Нюты, но он отстранил эту мысль. Они вступили на остров Голодай, где их путь пролег по длинной и тихой Железноводской улице. Вымытые ночным дождем панельные плиты казались такими белыми, такими чистыми, будто по ним еще никто не ступал.
   Улица упиралась в площадь, где стояло несколько недостроенных зданий. Дальше домов не было, лишь пустыри да огороды. К школьному участку вела немощеная полевая дорога. Кое-где в деревянных будочках сидели дежурные с винтовками и нарукавными повязками, они охраняли общественные гряды. Но частных огородников, которым можно помочь за миллион, нигде не было видно.
   Когда они обогнули фундамент дома, оба этажа которого давно пошли на дрова, они столкнулись с Киркой. Кого-кого, а уж ее Костя никак не ожидал. Это была неприятная встреча.
   – Для первой ступени субботник отменили, – объявила Кирка. – Да там и второй ступени делать нечего, они скоро все прополют… Ай да Нюта, ай да-да! С Керосиновой Башкой связалась! Нашла себе компанию! – Кирка подошла к ним поближе и стала водить носом. – Ой, целый керосиновый магазин! Дю-дю-дю! Фу-фу-фу! Ха-ха-ха!
   – Не ваше дело, с кем вожу компанию! – строго сказала Нюта. – И это от меня пахнет, а не от него! – Она сняла с головы серую шапочку и помахала ею перед Киркой. Запах стал вполне явственным.
   Кирка бросила еще несколько издевательских слов и пошла своей дорогой. А Нюта с Костей свернули на боковую тропинку. Костю охватила печаль. Ему стало ясно, что керосин – это ерунда, ничего в нем нет стыдного. Но стало ясно и то, что Нюта такая же, как все люди на свете. Она по-прежнему лучше всех, но она как все. Она как все, и она тоже когда-нибудь состарится и умрет. Ему стало очень жаль ее. Тем более они в это время вышли на берег Смоленки. На другом берегу видны были кресты и склепы Смоленского кладбища – того самого, о котором так часто упоминал дядя Миша в своих предсказаниях. В тучах уже появились широкие прорехи, и сквозь них светило солнце. Оно подсвечивало влажные кроны высоких кладбищенских деревьев, а могилы были в тени, и легкая дымка от недавнего теплого дождя висела над ними.
   – Обманула тебя, никакого миллиона на этом несчастном Голодае не заработать, – сердито сказала Нюта. – Пойдем домой?
   – Пойдем. Через Смоленский мост?
   – Все равно.
   Когда они перешли на родной Васильевский, первый, кого они встретили, был конь. Он стоял на углу Семнадцатой линии и Камской улицы, запряженный в ломовую подводу. На передке телеги синела маленькая дощечка с именем коня: его звали Шурик. На телеге спереди находились какие-то ящики, а там, где задок подводы, на пустых рогожных мешках лежала лопата и рядом с ней крест, сваренный из водопроводных труб. На мостовой стоял ломовик-извозчик, а напротив него – полная, неплохо одетая гражданка. У них шел спор. Женщина хотела, чтобы ломовик отвез крест на кладбище, а тот говорил, что такого уговора не было. Уговор был – только до Камской. А на кладбище ему с подводой нельзя, это не положено. До начальства может дойти, что он по кладбищам коня гоняет. Себе дороже…
   – Я тебе к той муке, что дала, еще и денег добавлю, – говорит женщина. – Мне ж самой не донести. У меня сердце слабое.
   – Муку со склада лямзить – на это у тебя сердце не слабое, – отвечает возчик. – Не повезу, сказал же.
   – У, змей зеленые глазы! Меня ж и попрекаешь! – беззлобно произносит женщина.
   Нюта толкает Костю локтем. Костя сразу догадывается, что ему надо подойти к этой гражданке и предложить свои услуги. Но его сковывает какое-то дурацкое смущение. Тогда Нюта становится перед женщиной и говорит строгим голосом:
   – Вот этот мальчик поможет вам. За это вы должны дать ему миллион. Но только деньги сразу, а не потом.
   Женщина удивленно и даже немного ошеломленно смотрит сверху вниз на Нюту. Сейчас она, может быть, завизжит, затопает на Нюту ногами и пошлет ее ко всем чертям. Но нет, ничего плохого не происходит.
   – Миллион так миллион, – равнодушно произносит гражданка и приказывает извозчику: – Отвернись, змей! – Она приподнимает длинную верхнюю темную юбку, а под той юбкой – другая юбка, из плотной сероватой ткани, и на ней карман. До Кости доходит, что и ему надо отвернуться. Когда он делает обратный поворот, в руке у Нюты большая красная бумажка. В каждом углу ее косо напечатано: «10 000 рублей». А в середине – большая черная надпечатка: «1 000000 рублей». Именно такую бумажку и украл Костя у тети Ани. Нюта сперва хочет передать деньги Косте, потом складывает бумажку и прячет в карманчик, нашитый на платье, и застегивает карманчик на синюю пуговку. Так будет надежнее.
   Гражданка берет с подводы лопату и сует Нюте помятый медный чайник средней величины. Крышки у него нет, из него торчит деревянная ручка, она вся в зеленых пятнах; в чайнике – краска для креста. Костя взваливает крест на правое плечо, и ломовик уезжает на своей гремящей подводе.
   По тихой улице они идут втроем, в строе треугольника. Впереди Костя с крестом, за ним тетенька с лопатой и рядом с ней Нюта с чайником. Крест не очень большой, и нельзя сказать, что он такой уж тяжелый, но все-таки нести его не легко, никак к нему не приспособиться. Когда Костя перекладывает его с плеча на плечо, в перекладине что-то весело перекатывается, будто там дробинка; наверно, остался какой-то обрезок, кусочек металла. От креста пахнет железной окалиной и чуть-чуть сырым деревом, – это из-за деревянных пробок, которыми заткнуты срезы трубы.
   Улица невелика. В конце ее, поперек дороги, стоит приземистое строение с аркой посредине – ворота на кладбище. Костя, чтобы легче было тащить крестную ношу, решает прибегнуть к древнетибетской магии. Интересно, сколько белых тигров насчитает он до кладбищенских ворот. «Один белый тигр, два белых тигра…» Но считать мешает гражданка с лопатой. Она идет и тараторит. Она доказывает Нюте, что гороховая мука, которой она уплатила возчику, добыта вполне честным путем. Ломовика она ругает змеем и оглоедом, но без всякой злости. Иногда она даже смеется. Костя удивляется: ведь у нее кто-то умер, а ей хоть бы хны. Но из дальнейшей болтовни выясняется, что никто у нее сейчас не умирал. Умер дед, но не теперь, а еще в шестнадцатом году. А позапрошлой зимой деревянный крест с его могилы сперли на дрова. И теперь она договорилась с Пальцевым, и тот смастрячил ей этот крест из водопроводной трубы. Этот уж не сопрут!
   Наконец-то арка. Они входят в длинную темную подворотню, и вот они на кладбище. Порядок углов треугольника сразу меняется. Впереди теперь шагает женщина с лопатой – она знает, куда идти, – а за ней Нюта и Костя. Они движутся мощеной кладбищенской аллеей, мимо богатых памятников, мимо церкви, где на паперти с утра пораньше уже стоят несколько нищих и нищенок. Кто им подает и что им подают – неизвестно, но они дежурят здесь с утра до вечера. Слева, за деревьями скрыта часовня Ксении Блаженной, доносятся голоса богомолок: они не то молятся, не то ссорятся.
   Костя не раз бывал на этом кладбище. Оно не вызывает у него особо грустных мыслей. Через него лежит кратчайший путь на взморье, где так хорошо купаться. Костя не раз шлялся с Колькой и другими ребятами и по этой центральной аллее, и по боковым дорожкам, читая надписи на памятниках. Он и здесь интересовался именами и всегда радовался за покойника, увидев на могиле двухэтажное имя. Однако двухэтажные имена на кладбище так же редки, как и в жизни. Взрослые прежде не понимали и теперь не понимают, как это важно – дать сыну именно отцовское имя. Пользуясь тем, что ребенок только что родился и ничего не соображает и не может высказать своего мнения, родители норовят всучить ему любое имя, но только не отцовское. И вот результат: почти у всех, кто похоронен, одноэтажные имена. Но это еще терпимо. А что очень грустно – так это могилы без имен, эти забытые всеми холмики без крестов и старые чугунные литые кресты, на которых нет уже дощечек с именами. Каждый человек умирает, но пока у него есть имя, он как бы еще существует. Пусть это имя написано карандашом на маленькой фанерной дощечке, и пусть эта дощечка в самом заброшенном углу кладбища, и пусть никто ее не видит, и пусть у этого человека нет родных – но он все-таки еще существует. А потом кто-то стащит фанерку и сожжет ее вместе с именем в печке-буржуйке – и вот уже человека совсем-совсем нет на свете… Когда Костя станет старым, он вырежет Нютино и свое имя – Анна и Константин – на железной дощечке, и эту дощечку положит в стальной бочонок, и нальет в этот бочонок ружейного масла, чтоб дощечка никогда не ржавела. Потом запаяет бочонок и бросит в море. Нюты и Кости уже давно не будет на свете, а их имена рядом будут все плыть и плыть по морям и океанам – вечно, вечно, вечно.
   На перекладине, оказывается, есть какие-то железные заусеницы, от них больно плечам. Крест становится все тяжелее и тяжелее. Интересно, сколько фунтов он весит? Если его сплющить или расплавить и превратить просто в кусок железа, то это будет, наверно, не очень большой кусок. Не больше кота Мамая. Кот Мамай сейчас уже дома, спит себе на диване. Однажды дядя Миша, «подханжившись» где-то, сказал при тете Ане: «Мамай – последний кот в Петрограде, это кот-великомученик. Oн один за грехи всего кошачества здесь страдает. Это кошачий Иисус Христос – истинно вам говорю!» – «Не богохульствуйте, Михаил Васильевич», – спокойно проговорила тетя Аня. «Ничего, бог не обидится, – ответил Который. – Тем более ваш лютеранский бог. Он очень терпелив». – «Все боги одинаково терпеливы», – сказала тетя Аня.
   Но почему это он, Костя, так ясно себе представляет и кота Мамая, и тетю Аню, и Которого? Ведь их нет сейчас здесь, он идет по кладбищу без них. Это – память. А что такое память? Может быть, в голове у каждого человека есть миллион маленьких комнаток, и чуть человек что-нибудь увидит – это сразу поселяется в комнатке. И вот человек носит в своей голове родителей, знакомых, учителей, кошек, львов, тигров, гусей, сливы, сахарный песок, воблу, паровозы, дредноуты, маяки, дома, облака, танки, деревья, пушки, винтовки, пулеметы, самодвижущиеся мины Уайтхеда, карандаши, кресты, лопаты, чайники… «А как же быть с экватором? Экватор я тоже ношу в голове, но ведь его нет на самом деле, это только воображаемая линия? А как быть с богом? Ведь я не знаю, какой он, а таскаю его в голове! Может быть, его совсем нет, может быть, он воображаемый, как экватор? Ведь он никогда ни во что не вмешивается. Если б он был, то он сейчас помог бы мне. Он мог бы, если это ему не хочется, не показываться на глаза ни мне, ни Нюте, ни этой тетеньке с лопатой, – он мог бы пристроиться незаметно, как Гриффин, Человек-Невидимка, и помочь мне тащить этот крест… Бог, если ты есть – помоги, а если не поможешь – значит, тебя нет. Считаю до пятнадцати белых тигров! Один белый тигр, два белых тигра, три белых тигра…»
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация