А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кафка на пляже" (страница 35)

   Глава 31

   Во втором часу я приготовил кофе и понес его на второй этаж. Дверь в кабинет Саэки-сан, как всегда, была открыта. Женщина стояла, опершись одной рукой о подоконник, и задумчиво смотрела в окно. Другая рука непроизвольно теребила пуговицу на блузке. Стол был пуст – ни ручки, ни бумаги. Я поставил на него чашку. Небо затягивали редкие облака; птичьи голоса стихли.
   Увидев меня, Саэки-сан, будто стряхивая оцепенение, отошла от окна, села за стол и сделала глоток кофе. Потом, как и накануне, предложила мне присесть. Я устроился на том же стуле. Нас разделял стол; она пила кофе, а я смотрел на нее. Помнит она хоть что-то из того, что произошло минувшей ночью? Я не мог ответить на этот вопрос. Глядя на нее, можно было подумать что угодно: она знает все или она не знает ничего. Я представил ее обнаженное тело. Вспомнил, что чувствовал, прикасаясь к нему. Но ее ли это было тело? Этой Саэки-сан? Точно я этого не знал. Хотя тогда у меня не было ни малейших сомнений.
   На Саэки-сан была блестящая бледно-зеленая блузка и узкая бежевая юбка. Шею украшала тонкая серебряная цепочка. Очень шикарная. Саэки-сан сцепила на столе пальцы – красивые и тонкие, будто изготовленные искусным мастером.
   – Ну как тебе эти места? Нравятся? – поинтересовалась она.
   – Вы Такамацу имеете в виду?
   – Да.
   – Не знаю. Я пока почти ничего здесь не видел. Разве что эту библиотеку, тренажерный зал, вокзал, гостиницу… Вот и все, пожалуй.
   – Не скучаешь?
   Я покачал головой:
   – Даже не знаю… Честно говоря, некогда скучать, а город… он, в общем-то, как все… А вы считаете, здесь скучно?
   Она чуть пожала плечами:
   – Считала. По крайней мере, в молодости. Уехать отсюда хотела. Думала: уеду в другое место, там интереснее будет, встречу интересных людей.
   – Интересных людей? Саэки-сан покачала головой:
   – Молодая была. Молодежь всегда так думает. А ты?
   – Я – нет. Я ничего особо интересного не ждал. Просто захотелось уехать. Не мог больше там оставаться.
   – Там?
   – Там – это Ногата, район Накано. Место, где я вырос.
   В глазах Саэки-сан мелькнула тень. А может, мне только показалось.
   – То есть тебя не очень волновало, куда ехать? – спросила она.
   – Не очень. Думал: не уеду – мне конец. Потому и уехал.
   Она как-то очень пытливо взглянула на свои руки, сложенные на столе, и тихо сказала:
   – Я тоже так думала, когда в двадцать лет уехала отсюда. Казалось, жить больше не смогу, если не уеду. Была твердо уверена, что больше здесь не появлюсь. Что могу вернуться – такого и в мыслях не было. Но так получилось, что пришлось. Вернуться к тому, с чего начала.
   Саэки-сан обернулась и посмотрела в окно. Те же облака на небе. Без изменений. И ни ветерка. Полная статика за окном, как в пейзажной декорации на съемочной площадке.
   – В жизни всякое бывает, – заметила Саэки-сан.
   – То есть вы хотите сказать, что я туда еще вернусь?
   – Кто знает? Это твое дело – и вообще до этого еще далеко. Но для человека очень важно, где он родился и где умрет. Место рождения мы, разумеется, не выбираем, а вот где умереть – тут все-таки выбор какой-то есть.
   Она говорила тихо, все так же глядя в окно. Словно разговаривала с кем-то невидимым. Наконец обернулась ко мне, как будто вспомнила:
   – Почему я тебе об этом рассказываю?
   – Потому что я – человек посторонний, с этим местом никак не связан. Потом – разница в возрасте… – предположил я.
   – Да, наверное, – согласилась она.
   Наступила пауза, секунд двадцать-тридцать; мы думали каждый о своем. Саэки-сан взяла чашку с кофе и сделала глоток.
   Я набрался смелости и нарушил молчание:
   – Саэки-сан, я тоже должен рассказать вам кое о чем.
   Она посмотрела на меня и улыбнулась:
   – Обмен секретами, да?
   – Да у меня не секрет. Просто догадка. Теория.
   – Теория? – переспросила Саэки-сан. – Ты теорию хочешь мне рассказать?
   – Да.
   – Интересно.
   – В продолжение того, что вы только что говорили… Что же, вы сюда умирать вернулись?
   На ее губах появилась мягкая улыбка, напомнившая мне серебристый месяц в предрассветный час.
   – Может быть, и так. Хотя если посмотреть на жизнь, как она проходит – день за днем, – то большой разницы нет. Что жить, что умереть… Примерно одно и то же.
   – Вы умереть хотите, Саэки-сан?
   – Как тебе сказать… Я и сама толком не знаю.
   – А вот моему отцу хотелось умереть.
   – Твой отец умер?
   – Недавно, – сказал я. – Совсем недавно.
   – Почему же ему хотелось умереть?
   Я сделал глубокий вдох.
   – Я никак не мог понять, почему. Но теперь понял. Приехал сюда и понял.
   – И в чем же причина?
   – Я думаю, отец вас любил, но вернуть обратно оказался не в состоянии. Так и не смог вами завладеть по-настоящему, как ни старался. И он это понимал, и поэтому хотел умереть. И не просто так, а от руки своего и вашего сына, то есть от моей. Хотел, чтобы я его убил. И еще у него было такое желание, чтобы я переспал с вами и с сестрой. Вот чего он мне напророчил, проклял меня. Теперь это сидит в моем теле, как программа…
   Саэки-сан поставила чашку на блюдце. Посуда звякнула, но как-то очень безразлично. Ее глаза смотрели прямо на меня. Смотрели на меня, а видели перед собой пустоту.
   – Разве я была знакома с твоим отцом?
   Я покачал головой:
   – Я же уже говорил – это теория.
   Саэки-сан сложила руки на столе, все еще продолжая улыбаться – правда, едва заметно.
   – По твоей теории выходит, что я – твоя мать.
   – Верно, – подтвердил я. – Вы жили с отцом, родился я, а потом вы меня оставили и ушли. Летом, мне тогда как раз четыре года исполнилось.
   – Такая, выходит, у тебя теория?
   Я кивнул.
   – Так вот почему ты вчера спрашивал, есть ли у меня дети.
   Я кивнул опять.
   – А я сказала, что не могу дать ответа. Ни «да», ни «нет».
   – Да.
   – Значит, ты еще придерживаешься своей теории?
   Еще кивок.
   – Придерживаюсь.
   – Поэтому… а как умер твой отец?
   – Его убили.
   – Не ты, надеюсь?
   – Не я. Я ни при чем. И вообще, у меня алиби.
   – А говоришь об этом как-то неуверенно.
   Я покачал головой.
   – Да, может быть.
   Саэки-сан снова взяла чашку и, не замечая вкуса, отпила маленький глоток.
   – Почему же отец тебя проклял?
   – По всей вероятности, он хотел навязать мне свои желания, – предположил я.
   – Иначе говоря, чтобы ты хотел меня?
   – Да.
   Саэки-сан заглянула в чашку с кофе, которую держала в руке, и подняла голову на меня.
   – И ты… хочешь?
   Я резко кивнул. Она закрыла глаза, и я долго не сводил глаз с ее сомкнутых век. Мой взгляд проникал сквозь них, и мы с ней видели одну и ту же темноту, в которой всплывали и исчезали причудливые узоры. Наконец она медленно открыла глаза.
   – То есть выходит прямо по твоей теории?
   – Теория здесь ни при чем. Я вас хочу, а это уже за рамками теории.
   – Ты хочешь со мной любовью заниматься, что ли?
   Я кивнул.
   Саэки-сан прищурилась, будто что-то слепило ей глаза.
   – А у тебя уже такое было с кем-то?
   Я кивнул еще раз и подумал: «Прошлой ночью. С вами ». Но разве я мог сказать об этом вслух? Она же ничего не помнит.
   Женщина вздохнула.
   – Но ты же понимаешь… Тебе пятнадцать лет, а мне уже за пятьдесят.
   – Все не так просто. Дело не в возрасте. Я знаю вас пятнадцатилетней девчонкой. И влюбился в пятнадцатилетнюю. Без памяти. И уже через нее полюбил вас. Эта девчонка и сейчас с вами. Спит внутри вас. Но когда засыпаете вы, она просыпается. Мне все это видно.
   Саэки-сан снова закрыла глаза. Веки ее еле заметно подрагивали.
   – Я вас люблю, и это очень важно. Вы тоже должны это понять.
   Она сделала глубокий вдох – как человек, вынырнувший из глубины на поверхность. Искала слова. И не находила.
   – Извини. Уйди, пожалуйста. Мне надо побыть одной. И дверь закрой.
   Кивнув, я встал со стула и направился к двери. Но что-то остановило меня. Я замер, обернулся, подошел к Саэки-сан и поднес руку к ее волосам, коснулся маленького уха. Я не мог не сделать этого. Саэки-сан изумленно подняла на меня глаза и, поколебавшись, накрыла своей рукой мою.
   – Так или иначе, а ты со своей теорией очень далеко метишь. Понимаешь?
   Я кивнул.
   – Понимаю. Впрочем, достаточно одной метафоры, чтобы расстояние до цели стало намного короче.
   – Но мы с тобой ведь не метафоры.
   – Конечно, – сказал я. – Однако за счет метафор разрыв между нами можно здорово сократить.
   Не сводя с меня взгляда, Саэки-сан опять еле заметно улыбнулась.
   – Это самое своеобразное суждение из всех, что мне приходилось слышать до сих пор.
   – В мире все немного своеобразно. Но мне кажется, я приближаюсь к истине.
   – Каким образом, интересно? Реально к истине в переносном смысле? Или в переносном смысле к реальной истине? Или это процесс взаимодополняющий?
   – Как бы то ни было, а терпеть здесь тоску эту я больше не могу, – сказал я.
   – Я тоже.
   – Тогда получается, вы здесь собираетесь умирать?
   Она покачала головой:
   – Я бы не сказала, что собираюсь. Просто жду здесь смерти. Вот и все. Вроде как сижу на лавочке и жду, когда поезд придет.
   – А когда он придет, вы знаете?
   Она убрала свою руку, коснулась пальцами век.
   – Знаешь, я уже порядком пожила на этом свете. Поизносилась. Не покончила с жизнью, когда надо было. Почему-то не смогла, хотя понимала, что дальше жить бессмысленно. И в итоге стала заниматься здесь всякой ерундой, чтобы просто убить время. Мучила себя и других. Это расплата за все. Или проклятие. Когда-то я открыла для себя сверхидеал, после чего оставалось лишь смотреть на себя свысока. Это мое проклятие, от которого нет спасения, пока я жива. Поэтому смерть мне не страшна. И отвечая на твой вопрос, могу сказать: да, я примерно знаю, когда придет поезд.
   Я снова взял ее за руку. Чаши весов колебались. Достаточно совсем легкого усилия, чтобы склонить их на одну сторону. Надо думать. Надо что-то решать. Сделать первый шаг.
   – Саэки-сан, а вы могли бы переспать со мной?
   – А если я по твоей теории все-таки твоя мать?
   – Мне кажется, все, что находится в движении, имеет в этот момент двойной смысл.
   Саэки-сан сказала, подумав:
   – Но в моем случае это, наверное, не так. Я поэтапное движение не признаю. Для меня или всё – сто процентов, или ничего – ноль.
   – И вы знаете, что выбрать?
   Она кивнула.
   – Можно вопрос, Саэки-сан?
   – Какой?
   – Где вы отыскали те два аккорда?
   – Два аккорда?
   – Из «Кафки на пляже».
   Она посмотрела на меня.
   – Они тебе нравятся?
   Я кивнул.
   – В одной старой комнате, очень далеко. Дверь тогда была открыта, – тихо проговорила Саэки-сан. – Очень-очень далеко.
   Она закрыла глаза и вернулась к своим воспоминаниям.
   – Когда выйдешь, прикрой за собой дверь.
   Я повиновался.

   После закрытия библиотеки Осима посадил меня в машину и отвез поужинать в рыбный ресторан неподалеку. Из широких окон ресторана открывался вид на вечернее море. Кто-то живет там, живность всякая, подумал я.
   – Тебе хорошо бы изредка выбираться из библиотеки, чтобы хоть поесть как следует, – сказал Осима. – Вряд ли полиция будет тебя здесь искать. Не нервничай. Давай расслабимся немного.
   Мы съели по большой тарелке салата и заказали на двоих паэлью.
   – Мечтаю как-нибудь в Испанию съездить, – поделился со мной Осима.
   – А почему в Испанию?
   – Повоевать.
   – Так война же давно кончилась.
   – Знаю. Лорка погиб, а Хемингуэй жив остался, – продолжал Осима. – Но мне же никто не может запретить отправиться в Испанию на войну.
   – В переносном смысле? – вставил я.
   – А как же еще? – скривился Осима. – Разве может человек неопределенного пола, гемофилик, который и за пределы Сикоку почти не выбирается, по-настоящему поехать в Испанию?
   Мы объедались паэльей, запивая ее «Перрье».
   – Про дело моего отца что-нибудь слышно? – спросил я.
   – Особого продвижения незаметно. По крайней мере, в газетах об этом почти ничего. Если не считать казенных статей с соболезнованиями в разделах «Искусство». Следствие, видимо, зашло в тупик. К сожалению, с раскрываемостью преступлений у нашей полиции все хуже. Падает вместе с курсом акций. До того докатились, что пропавшего сына найти не могут.
   – Пятнадцатилетнего мальчишку.
   – Сбежавшего из дома, с хулиганскими наклонностями и заскоками, – добавил Осима.
   – А как с теми случаями, когда что-то с неба валилось?
   Осима покачал головой:
   – Здесь тоже вроде затык. Пока больше ничего не падало. Разве что позавчера гром грянул. Так грохотало… По высшему разряду.
   – Значит, все успокоилось?
   – Похоже на то. Хотя, может быть, мы просто в оке тайфуна.
   Я кивнул и, взяв с блюда ракушку, вынул вилкой моллюска и съел. Пустую ракушку положил на специальную тарелку.
   – Ну как твоя любовь? Не прошла еще? – поинтересовался Осима.
   Я покачал головой.
   – А как у вас, Осима-сан?
   – Ты что имеешь в виду? Любовь?
   Я кивнул.
   – Что за бестактный вопрос! То есть тебя интересуют любовные похождения извращенца-гомосексуалиста, скрашивающие его личную жизнь и бросающие вызов обществу?
   Я кивнул. Осима тоже.
   – У меня есть партнер, – сказал он и с серьезным видом отправил в рот моллюска. – Такой страстью, как в операх Пуччини, мы не горим. Как сказать… Соблюдаем дистанцию. Встречаемся нечасто. Но, как мне кажется, очень хорошо понимаем друг друга.
   – Понимаете?
   – Гайдн, когда музыку сочинял, всегда надевал роскошный парик. Даже пудрой его посыпал.
   Я с удивлением посмотрел на Осиму:
   – Гайдн?
   – Без этого у него ничего хорошего не получалось.
   – Почему же?
   – Не знаю. Это проблема Гайдна. И его парика. Другим людям этого не понять. И не объяснить.
   Я кивнул.
   – Осима-сан, а когда вы один, вы думаете об этом человеке? Вам бывает тяжело?
   – Само собой, бывает. Временами. Особенно в то время года, когда на небе луна кажется голубой. Особенно, когда птицы улетают на юг. Особенно…
   – А почему – само собой? – спросил я.
   – Потому что когда кого-то любишь, ищешь то, чего тебе недостает. Поэтому когда думаешь о любимом человеке, всегда тяжело. Так или иначе. Будто входишь в до боли родную комнату, в которой очень давно не был. Это же естественно. Не ты первый открыл это чувство. Так что патента не получишь.
   Не выпуская вилки из рук, я поднял на него взгляд:
   – В старую родную комнату, которая далеко-далеко?
   – Вот-вот, – сказал Осима и ткнул вилкой воздух. – Хотя это, конечно, метафора.

   Вечером в начале десятого пришла Саэки-сан. Я сидел на стуле в своей комнате и читал, когда на стоянке затарахтел ее «гольф». Мотор смолк, хлопнула дверца. Послышался звук неторопливых шагов, смягченный каучуковыми подошвами. Наконец раздался стук в дверь. Я открыл и увидел Саэки-сан. На этот раз она не спала. На ней была рубашка в мелкую полоску и джинсы из тонкой ткани. На ногах белые парусиновые туфли на толстой подошве. Первый раз я видел ее в брюках.
   – Старая милая комната, – проговорила она. Остановилась перед висевшей на стене картиной. – И картина тоже.
   – А вид? Наверное, это где-то здесь, поблизости?
   – Тебе нравится?
   Я кивнул.
   – Кто ее нарисовал?
   – Один молодой художник. Тем летом он жил здесь, у Комура. Малоизвестный. Тогда, по крайней мере. Вот и не помню, как его зовут. Но парень был хороший, и картина, как мне кажется, очень удалась. Есть в ней какая-то сила. Я подолгу сидела с ним рядом, глядя, как он рисует, и в шутку давала разные советы. Мы с ним подружились тем летом. Как же давно это было! Мне тогда исполнилось двенадцать. И мальчику на картине столько же.
   – И писал ее художник, похоже, где-то здесь, на берегу.
   – Знаешь что? – предложила Саэки-сан. – Пойдем погуляем. Я тебя туда отведу.
   Мы вышли на берег моря. Миновали сосновую рощу и зашагали по вечернему песчаному пляжу. Сквозь клочья облаков половинка луны проливала свет на вялые волны, нехотя накатывавшие и растекавшиеся по берегу. Саэки-сан села на песок. Я устроился рядом. Песок еще хранил дневное тепло. Она показала на место у линии прибоя, будто прикидывая ракурс.
   – Вон там. А рисовал он отсюда. Разложил шезлонг, посадил в него мальчика. Поставил вот тут мольберт. Я хорошо помню. Вон остров… Совпадает?
   Я глянул в ту сторону, куда показывала Саэки-сан. В самом деле, остров вроде на месте. Как на картине. Однако сколько я ни всматривался, ощущения, что это – то самое место, не возникало. Я сказал об этом Саэки-сан.
   – Многое теперь не так, – согласилась она. – Все-таки сорок лет прошло. Естественно, рельеф стал другой. Волны, ветер, тайфуны… Конечно, побережье меняется. Песок ветром сносит. Но ошибки быть не может. Это здесь. Я и сейчас все четко помню. И еще – в то лето у меня впервые случились месячные.
   Мы умолкли и в тишине смотрели на берег и море. Облака меняли очертания, расплываясь темными пятнами по залитой лунным светом воде. Сосны так шумели под налетавшим время от времени ветром, что, казалось, метлами по земле скребет целый отряд дворников. Я зачерпнул горсть песка и смотрел, какой медленно просачивается сквозь пальцы, стекая струйками на землю и сливаясь с другими песчинками, как уходящее безвозвратно время. Я снова и снова запускал руку в песок.
   – О чем ты сейчас думаешь? – спросила Саэки-сан.
   – О том, чтобы поехать в Испанию.
   – Зачем? Что там делать?
   – Вкусной паэльи поесть.
   – И только?
   – Повоевать.
   – Да там война шестьдесят с лишним лет как кончилась.
   – Знаю, – сказал я. – Лорка погиб, а Хемингуэй жив остался.
   – И все-таки хочется повоевать?
   – Мост подорвать, – кивнул я.
   – Полюбить Ингрид Бергман.
   – Но на самом деле я здесь, в Такамацу, и полюбил вас.
   – Ну ты скажешь…
   Я обнял ее за плечи.
   Ты обнимаешь ее за плечи.
   Она прижимается к тебе. Время идет.
   – А знаешь, здесь со мной это уже было. Когда-то давно. На этом самом месте.
   – Знаю, – говоришь ты.
   – Откуда? – спрашивает Саэки-сан и смотрит на тебя.
   – Я тогда был здесь.
   – Мост здесь взрывал?
   – Взрывал.
   – В переносном смысле?
   – Само собой.
   Ты обнимаешь ее обеими руками, привлекаешь к себе, ваши губы сливаются, и в твоих объятиях силы покидает ее.
   – Все мы видим сон, – говорит Саэки-сан.
   Все видим сон.
   – Зачем ты умер?
   – Я не мог не умереть, – отвечаешь ты.
   Берегом вы возвращаетесь в библиотеку. Гасите свет, задергиваете занавески и, ни слова не говоря, падаете на кровать. Прошлая ночь повторяется почти один к одному. Есть только два отличия. Когда все кончается, она заливается слезами. Это – одно. Плачет долго, навзрыд, зарывшись лицом в подушку. Не зная, что делать, ты легонько кладешь руку на ее голое плечо. Надо бы что-то сказать, но что? Слова проваливаются в дыру во времени и умирают. Погружаются на дно темного озера в кратере вулкана. Это – во-первых. И во-вторых – на сей раз, когда она уходит, ты слышишь, как тарахтит ее «гольф». Она заводит двигатель и вдруг выключает, будто ее посетила какая-то мысль. Через несколько секунд мотор снова подает голос, и машина выезжает со стоянки. Из-за пустоты, заполняющей эту паузу, тебе ужасно грустно; пустота проникает в душу, как ползущий с моря туман, и застывает в ней. Становится частью тебя.
   После Саэки-сан осталась мокрая от слез подушка. Приложив руку к сырому пятну, ты наблюдаешь, как постепенно светлеет небо за окном. Где-то далеко каркает ворона.
   Медленно вращается земля. Но мы здесь ни при чем, мы все живем во сне.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [35] 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация