А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кафка на пляже" (страница 20)

   В Токио она оказалась в первый раз, и встретилась там со своим парнем. В перерывах между сессиями на студии они выкраивали время для встреч, любили друг друга, как раньше. Моя мать считала, что половую жизнь они узнали уже лет с четырнадцати. Рано созрели. И как часто бывает, те, кто рано созревают, долго не могут повзрослеть, остаются такими, как в четырнадцать-пятнадцать лет. В каждом любовном порыве они проверяли меру потребности друг в друге. Ни ее, ни его к противоположному полу совершенно не тянуло. Никто и ничто оказалось не в состоянии вклиниться между ними, хоть жизнь их и разделила… Слушай, может, тебе надоела эта сказка про любовь? Я покачал головой:
   – Мне кажется, дальше будет какой-то резкий поворот.
   – Точно, – сказал Осима. – Любая история обязательно закладывает резкий вираж. «Дело неожиданно приняло новый оборот…» Счастье у всех одинаковое; каждый человек несчастлив по-своему. Прав Толстой. Счастье – это притча, а несчастье – история. Итак, пластинку пустили в продажу, и она стала хитом. Но не обыкновенным, каких много, а суперхитом. Пластинки шли нарасхват. Продали миллион, два миллиона, сколько точно, не знаю. Но по тем временам это был рекорд. На конверте напечатали ее фотографию: она в студии за роялем, смотрит в объектив и приветливо улыбается.
   А поскольку других вещей у нее не было, на другой стороне сингла записали ту же самую мелодию, но в инструментальном исполнении. Фортепиано с оркестром. За роялем Саэки-сан. Тоже симпатично получилось. 70-е годы… Крутили на всех радиостанциях. Мать рассказывала. Так или нет – не знаю, меня тогда еще на свете не было. Но кроме той песни Саэки-сан больше ничем не прославилась. Ни большого диска, ни других синглов так и не вышло.
   – Интересно, слышал я эту вещь?
   – Ты вообще-то радио часто слушаешь?
   Я покачал головой. Радио я почти не слушал.
   – Тогда, скорее всего, нет. Сейчас уже вряд ли услышишь, если только в какой-нибудь специальной программе о старых хитах. Но песня – просто чудо. Я ее слушаю время от времени, у меня есть компакт-диск. Разумеется, когда Саэки-сан нет на месте. Она страшно не любит касаться этой темы. Хотя не только этой, а вообще прошлого.
   – А как называется песня?
   – «Кафка на пляже», – ответил Осима.
   – «Кафка на пляже»?!
   – Именно так, дорогой Кафка Тамура. Твое имя. Редкое совпадение.
   – Это не настоящее имя. Настоящая моя фамилия – Тамура.
   – Все равно. Ты ж сам его выбрал.
   Я кивнул. Действительно, выбирал имя я сам – причем довольно давно, когда решал, как меня будут звать в новой жизни.
   – Вот это и важно, – сказал Осима.

   В двадцать лет, в самый разгар бума вокруг «Кафки на пляже», возлюбленный Саэки-сан погиб. В университете, где он учился, началась забастовка. Бунтовщики забаррикадировались в студенческом городке. Парень пробрался через баррикады, чтобы что-то передать своему приятелю, который остался в городке на ночь. Было почти десять вечера. Захватившие университетский корпус студенты по ошибке приняли его за шпиона – одного из вожаков группировки, с которой они враждовали (он и вправду был на него очень похож), – привязали к стулу и стали «допрашивать». Несчастный только попробовал объяснить, что он совсем другой человек, как на него посыпались удары. Били обрезками железных труб, дубинками, а когда он свалился на пол, стали пинать ногами в тяжелых ботинках. На рассвете парень умер. У него оказался проломлен череп, сломаны ребра, отбиты легкие. Мертвого бросили на обочине как собаку. Спустя пару дней по просьбе администрации университета в студгородок ворвались спецподразделения и за несколько часов навели порядок, сняли блокаду. Несколько студентов арестовали по подозрению в убийстве. Вину свою они признали, был суд, и двое получили небольшие сроки за непредумышленное убийство по статье «нанесение телесных повреждений, повлекших за собой смерть». Погиб он абсолютно бессмысленно.
   Больше никто не слышал, как поет Саэки-сан. Она перестала выходить на улицу, заперлась в своей комнате и ни с кем не разговаривала. Даже по телефону. Даже на похороны не пришла. Бросила колледж, и через несколько месяцев исчезла из города. Никто не знал, куда она делась, чем занимается. Родители на этот счет не распространялись. Может, и сами не знали, куда уехала дочь. Рассеялась, как дым. Самая близкая ее подруга, мать Осимы, тоже не имела представления, что с ней произошло. Говорили, Саэки-сан хотела покончить с собой в лесу на горе Фудзи, но у нее что-то не заладилось, и теперь она в психиатрической больнице. Знакомый чьего-то знакомого якобы неожиданно столкнулся с ней в Токио и потом рассказывал, что она там работает, вроде что-то пишет. Ходили разговоры, что она вышла замуж и у нее дети. Но толком никто ничего не знал. После этого прошло двадцать с лишним лет.
   Одно можно сказать: где бы она ни жила и чем бы ни занималась все это время, материальных проблем у нее, судя по всему, не было. На ее банковские счета перечисляли гонорары за «Кафку на пляже». Даже после уплаты подоходного налога оставалось достаточно. Деньги, пусть и небольшие, шли и за исполнение песни Саэки-сан по радио, за ее выход на компакт-дисках в сборниках старых хитов, и она вполне могла тихо, ни от кого не завися, жить где-нибудь сама по себе. Вдобавок она была единственной дочерью в обеспеченной семье.
   И вдруг через двадцать пять лет Саэки-сан снова объявилась в Такамацу. Приехала мать хоронить. (Хотя, когда за пять лет до этого умер отец, ее на похоронах не видели.) Похороны она устроила скромные, через некоторое время продала дом, в котором выросла, купила квартиру в тихом районе и успокоилась. На этом с переездами вроде было покончено. Потом у нее состоялся разговор в доме Комура (главой семейства стал другой брат; он был на три года младше погибшего. Говорили они наедине, о чем – неизвестно), после чего Саэки-сан стала заведующей библиотекой.
   Она до сих пор очень хороша собой, стройна. Почти не изменилась – осталась такой же ясной и одухотворенной, как на конверте с ее пластинкой. Но открытой, светлой улыбки больше нет. Она и сейчас иногда улыбается. Получается очаровательно, но эта ее улыбка ограничена – и в пространстве, и во времени. А за ней – невидимая высокая стена. Это улыбка, которая никого никуда не зовет. Каждое утро Саэки-сан приезжает из города на сером «фольксвагене-гольфе» и на нем же возвращается домой.
   Снова оказавшись в родных местах, она отгородилась от старых подруг и родственников, свела общение с ними к минимуму. Встретив кого-нибудь случайно, отделывалась ничего не значащими фразами, не выходя за рамки дежурных тем. Стоило речи зайти о прошлом (особенно если прошлое касалось ее), Саэки-сан сразу же переводила разговор на другую тему, причем получалось это как бы само собой. Говорила она всегда мягко и вежливо, но в ее голосе не достает присущих людям от природы участия и интереса. Внутренняя доброта, если она у нее действительно была, скрывалась где-то в глубине, не находя выхода. Саэки-сан предпочитала не высказывать своего мнения и делала это, разве что когда требовалось здравое суждение. Говорила мало, больше слушала, доброжелательно вторя собеседнику, и у него в определенный момент вдруг появлялось смутное беспокойство: зачем я понапрасну отнимаю время у этой женщины, вторгаюсь в ее тихую налаженную жизнь? И это сомнение, в общем, имело под собой основания.
   В своем родном городе она оставалась для людей загадкой. С чрезвычайной элегантностью носила на себе покров тайны, не позволяя к ней приблизиться никому. Даже Комура, ее формальный работодатель, лишний раз старался ей не докучать.
   Вскоре Осима устроился в библиотеку помощником Саэки-сан. В школу он тогда не ходил, нигде не работал. Сидел безвылазно дома, много читал и слушал музыку. Не считая знакомых по электронной переписке, друзей у него не было. Из-за гемофилии он ездил в специальную лечебницу, еще гонял просто так, без цели, на своем «родстере», регулярно посещал университетский госпиталь в Хиросиме, а вообще из города не отлучался – только в Коти, пожить в горной хижине. И нельзя сказать, чтобы такая жизнь его не устраивала. В один прекрасный день мать познакомила Осиму с Саэки-сан. Произошло это случайно, но ей он сразу понравился. Она ему – тоже, да и работать в библиотеке было интересно. Так получилось, что он стал единственным человеком, с которым Саэки-сан каждый день общалась и разговаривала.

   – Осима-сан, можно подумать, Саэки-сан специально сюда вернулась, чтобы заведовать библиотекой.
   – Именно. Ты знаешь, у меня, в общем, тоже такое впечатление. Похороны матери, наверное, – только предлог. Хотя все-таки решиться надо было, чтобы вернуться.
   – Интересно, почему она так за эту библиотеку держится?
   – Ну, во-первых, потому что здесь жил он. Ее парень жил в доме, где сейчас библиотека Комура; раньше в нем помещалась их фамильная библиотека. Он был старший сын и больше всего на свете любил читать – у них в роду это по наследству, что ли, передается. И еще одна черта наследственная – тяга к одиночеству. Перейдя в среднюю школу, он стал просить, чтобы из главного дома, где жила вся семья, его переселили одного в комнату при библиотеке, стоявшей отдельно. Комура любили книги, поэтому родители согласились: «Хочешь зарыться в книги? Пожалуйста». Так он и жил, в стороне от всех, никому не мешая, появляясь в главном доме только чтобы поесть. Каждый день Саэки-сан приходила к нему в гости. Они вместе делали уроки, слушали музыку и разговаривали, разговаривали… Там, наверное, и любовь у них была. Для них это место стало раем на Земле.
   Держа обе руки на руле, Осима взглянул на меня.
   – А теперь там будешь жить ты. В той самой комнате. Как я уже говорил, библиотеку перестроили, сделали кое-какой ремонт. Но комната – та же самая… Фактически в двадцать лет, когда он погиб, жизнь Саэки-сан остановилась. Хотя нет. По-моему, тогда ей двадцати еще не было. Точно не знаю. Пойми, стрелки часов в ее душе внезапно застыли. Конечно, время вокруг продолжает ход и по-своему действует на Саэки-сан. Но оно для нее почти не имеет смысла.
   – Не имеет смысла?
   Осима кивнул:
   – Можно сказать, что да.
   – Значит, Саэки-сан все это время живет в остановившемся времени?
   – Вот именно. Но ходячим трупом ее не назовешь. Ни в каком смысле. Да ты сам поймешь, когда с ней познакомишься.
   Осима положил руку мне на колено. Это получилось у него очень естественно.
   – Кафка, дружище! В жизни бывают моменты, когда назад хода нет. А случается, правда, гораздо реже, что и вперед шага не сделаешь. Хорошо или плохо, а приходится молча с этим мириться. Такова жизнь.
   Осима выехал на шоссе, но прежде остановился поднять крышу и снова поставил сонату Шуберта.
   – Хочу, чтобы ты понял еще одну вещь, – сказал он. – Саэки-сан в каком-то смысле – страдалица. Конечно, мы с тобой тоже страдаем. Больше или меньше. Это факт. Но Саэки-сан – не то, что мы. Она по-особому страдает. Может, у нее душа не так, как у обычных людей, устроена. Но это не опасно. В жизни она очень положительная. В некотором смысле – положительнее всех моих знакомых. Глубокая, умная, очаровательная. Так что если заметишь в ней что-то странное, не обращай внимания.
   – Странное? – невольно переспросил я.
   Осима тряхнул головой.
   – Я Саэки-сан люблю. И уважаю. И хочу, чтобы ты к ней так же относился.
   Получается, что прямого ответа на свой вопрос я не получил. Больше ничего к сказанному Осима не добавил. Он выбрал момент, переключил передачу и, вдавив педаль газа в пол, обогнал перед въездом в тоннель ехавший перед нами микроавтобус.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация