А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кафка на пляже" (страница 19)

   – Джонни Уокер-сан, – откуда-то из глубины желудка выдавил Наката. – Не делайте этого больше. Пожалуйста. А то Наката сойдет с ума. У него такое чувство, что он уже не Наката.
   Джонни Уокер уложил Мими на стол и демонстративно, не спеша провел пальцем по кошачьему брюху.
   – Да ты и так уже не ты, – проговорил он спокойно, со вкусом перекатывая слова на языке. – Это очень важная вещь, Наката-сан, когда человек перестает быть человеком.
   Джонни Уокер взял со стола новый скальпель, проверил пальцем, хорошо ли он заточен, и быстро чиркнул им по ладони, испытывая, как он будет резать. Тут же выступила кровь к закапала на стол, несколько капель упало на Мими. Джонни Уокер хихикнул и повторил:
   – Человек перестает быть человеком. Ты перестаешь быть собой. Вот так, Наката-сан. Замечательно! Это важно, что ни говори. «О друг, мой разум полон скорпионов!» Тоже Макбет.
   Ни слова не говоря, Наката встал. Никто – и он сам в том числе – не смог бы его остановить. Быстро подошел к столу и решительно схватил один из ножей. Большой, похожий на те, какими режут отбивные. Сжав его в руке, Наката не колеблясь по самую деревянную рукоятку всадил лезвие в грудь Джонни Уокеру. Удар пришелся в неприкрытое черным жилетом место. Наката вытащил нож и вонзил со всей силы еще раз, в другое место. Вдруг что-то загрохотало. В первые мгновения Наката не понял, что это за звук, но тут же сообразил: это Джонни Уокер разразился хохотом. С ножом, глубоко засевшим в груди, обливаясь кровью, он громко смеялся.
   – Есть! – воскликнул он. – Молодец! Зарезал! И не поколебался! Высший класс!
   Даже падая, Джонни Уокер не переставал хохотать. Ха-ха-ха-ха-ха! То был странный хохот. Так смеются, когда не могут больше сдерживаться. Но очень скоро смех перешел в Рыдание, в горле забулькала кровь. Похожий звук бывает, когда прочищают канализационные трубы. Тело сотрясали жестокие судороги, изо рта потоком хлынула кровь и вместе с ней выскочили какие-то скользкие темные комочки – кусочки только что пережеванных Джонни Уокером кошачьих сердец. Кровь разлилась по столу, забрызгала даже рубашку для гольфа, в которую был одет Наката. В крови были все – и Джонни Уокер, и Наката, и лежавшая на столе Мими.
   Опомнившись, Наката увидел распростертое у его ног тело Джонни Уокера. Тот лежал на боку, свернувшись калачиком, как ребенок в холодную ночь. Никаких сомнений – он был мертв. Левая рука Джонни Уокера сдавливала горло, правая была вытянута вперед, точно чего-то искала. Конвульсии прекратились, и уж, конечно, теперь ему было не до смеха. Но на губах еще лежала бледная тень насмешливой улыбки. Казалось, ее зачем-то навеки приклеили к его лицу. По деревянному полу растекалась лужа крови, свалившаяся с головы шелковая шляпа откатилась в угол. Оказалось, что на затылке у Джонни Уокера волос совсем мало, даже кожа просвечивала. Без шляпы он выглядел гораздо старше, казался слабым и бессильным.
   Наката выронил нож, и тот громко лязгнул об пол. Откуда-то издалека донесся звук, похожий на скрип шестерни какой-то большой машины. Наката, замерев, долго стоял возле трупа. Ничто не нарушало тишину комнаты. Беззвучно сочилась кровь, лужа медленно растекалась. Совладав в собой, Наката взял на руки Мими, ощутил тепло ее измученного тельца. Она не пострадала, хотя была вся в крови. Мими подняла глаза на Накату, будто хотела что-то сказать, но ничего не получилось – укол еще действовал.
   Наката пошарил в чемодане и правой рукой вытащил оттуда Кунжутку. Он видел ее только на фотографии и все равно в груди шевельнулось тепло, будто он снова встретил старую знакомую.
   – Кунжутка, – проговорил он.
   Держа в каждой руке по кошке, Наката присел на диван.
   – Сейчас пойдем домой, – сказал он, однако встать не успел. Перед ним, точно из-под земли, возник знакомый черный пес и уселся рядом с трупом Джонни Уокера. Накате показалось, что пес лижет кровь из натекшей лужи, но он не мог быть в этом уверен. Голова налилась тяжестью, все поплыло, как в тумане. Наката сделал глубокий вдох, закрыл глаза. Сознание померкло и утонуло в непроглядном мраке.

   Глава 17

   Я провел в хижине три ночи, все больше привыкая к тишине и темноте этих мест. Наступления ночи я ждал уже почти без страха. Растопив печь, усаживался перед ней на стул и брал в руки какую-нибудь книжку. Устав читать, тупо, ни о чем не думая, смотрел на огонь. Мне это занятие не надоедало. Языки пламени меняли форму и цвет, казались живыми. Возникали, сливались вместе, дробились и, распадаясь, исчезали.
   В ясную погоду я выходил наружу и смотрел на небо. Такого ощущения бессилия, какое я испытал, впервые увидев рассыпанные над головой звезды, уже не было. Звезды стали казаться близкими и светили каждая по-своему. Несколько я запомнил и специально наблюдал, как они мерцают. Иногда звезды, будто вспомнив что-то важное, посылали к земле яркие вспышки света. Стоило напрячь зрение, и в ярком сиянии белого лунного диска можно было разглядеть разбросанные вокруг скалы. В такие минуты из головы вылетали все мысли, и я, затаив дыхание, всматривался в открывавшуюся передо мной картину.
   Батарейки плейера сели окончательно, но, лишившись музыки, я, к своему удивлению, не особенно переживал. Ее с успехом заменяли щебет птиц, пиликанье и стрекот насекомых, журчание ручья, шелест трепещущих на ветру листьев, стук по крыше, похожий на чьи-то легкие шажки, шум дождя. А иногда до слуха доносились звуки необъяснимые, не поддающиеся словесному описанию… До сих пор я не представлял, какими красивыми, яркими шумами наполнена природа. Жил, совершенно не замечая этого, ничего не слыша. Словно желая наверстать упущенное, я подолгу сидел на крыльце с закрытыми глазами, стараясь ни на что не отвлекаться, и только вслушивался в жившие вокруг меня звуки.
   Лес тоже уже не пугал меня, как вначале. Я стал проникаться к нему чем-то вроде естественного уважения, даже симпатии. Конечно, это относилось только к ближнему участку леса, куда я мог заходить, прилегавшему к хижине и лесной дороге, удаляться от которой было нельзя. Пока это правило соблюдается, опасности, скорее всего, нет. Лес молчаливо соглашался с моим присутствием. Или не замечал его. И делился со мной здешним покоем и красотой. Но стоит сделать один неверный шаг и, может статься, скрывающееся в чаще зверье запустит в меня острые когти.
   Несколько раз я доходил до той маленькой круглой полянки в лесу и ложился погреться на солнцепеке. Крепко зажмуривался и, подставляя тело солнечным лучам, слушал, как шумит ветер в верхушках деревьев. Как хлопают крыльями птицы, шуршит папоротник. Впитывал дурманящие ароматы растений. В такие минуты я освобождался от силы тяготения и отрывался – правда, совсем чуть-чуть – от земли. Повисал в воздухе. Конечно, такое состояние длилось всего несколько секунд. Я отрывал глаза, выходил из леса, и ощущение пропадало. И все-таки это было захватывающее чувство – ведь мне было дано парить в воздухе.
   Несколько раз небо проливалось сильным дождем, но, едва начавшись, он тут же прекращался. В горах погода быстро меняется. Голый, я выскакивал из хижины, прихватив кусок мыла, и мылся под дождевыми струями. Доведя себя зарядкой до седьмого пота, снимал всю одежду и голышом загорал на крыльце. Часто пил чай, много времени проводил на крыльце с книгой. Когда смеркалось, уходил в дом, устраивался возле печки и продолжал читать. История, учебники, этнография, мифология, социология, психология, Шекспир… Мне больше нравилось не жевать книги, как автомат – от первой до последней страницы, а добросовестно перечитывать по много раз, чтобы лучше понять, те места, что казались мне важными. А какая польза была от такого чтения! В меня вливались потоки самых разных сведений и информации. «Эх, остаться бы здесь подольше!» – думал я. Книг полно, еды надолго хватит. Но я очень хорошо понимал, что это место для меня – всего лишь временное убежище. Транзитный пункт, не более того. И скоро мне отсюда придется убраться. Здесь чересчур спокойно, чересчур близко к природе, чересчур совершенно. Такого я пока не заслужил. Слишком рано… По всей вероятности.

   На четвертый день утром появился Осима. Мотора я не услышал. Он явился пешком, с маленьким рюкзаком за плечами. Абсолютно голый, я развалился на крыльце на стуле и дремал, разморенный солнцем, поэтому шагов тоже не слышал. А может, ему захотелось надо мной подшутить, и он нарочно подкрался незаметно. Осима тихонько поднялся на крыльцо и, протянув руку, чуть коснулся моей головы. Я испуганно вскочил и стал искать полотенце, чтобы прикрыться, но не нашел.
   – Что ты задергался? – сказал он. – Я сам здесь часто голым загораю. Здорово погреть на солнышке места, которые обычно прячем.
   Было страшно неловко лежать перед ним в таком виде, выставив на солнце все свои причиндалы, ставшие сразу совершенно беззащитными и жалкими. Что делать? Теперь уж прятаться совсем глупо.
   – Привет! – выдавил я. – А вы что, пешком?
   – Погода сегодня редкая. Грех не прогуляться. Машину у ворот оставил, – ответил Осима и протянул мне висевшее на перилах полотенце. Я обмотал его вокруг бедер и наконец успокоился.
   Тихо мурлыкая что-то себе под нос, Осима вскипятил воду, достал из рюкзачка муку, яйца, пакет молока. Разогрел сковородку и напек блинчиков. К ним полагалось масло и сироп. Листья латука, помидоры, репчатый лук пошли в салат. Осима резал овощи очень осторожно, не торопясь. Мы сели обедать.
   – Ну как ты тут три дня прожил? – поинтересовался он, разрезая блинчик.
   Я рассказал, как здорово провел время, но о своих походах в лес решил не говорить. Мне показалось, так будет лучше.
   – Замечательно, – сказал Осима. – Я так и думал, что тебе понравится.
   – И теперь надо возвращаться в город?
   – Да. Поедем.
   Мы стали готовиться к отъезду. Быстро убрались в хижине. Вымыли и расставили в шкафу посуду, вычистили печку. Слили остававшуюся в баке воду, завернули вентиль газового баллона. Продукты, которые можно хранить, сложили на полку, все скоропортящееся выбросили. Подмели пол, протерли тряпкой стол и стулья. Закопали за домом мусор. Собрали целлофановые пакеты и прочее, что не разлагается, чтобы увезти с собой.
   Осима запер домик на ключ. Уходя, я оглянулся; хижина показалась мне какой-то ненастоящей, вроде воздушного замка, хотя совсем недавно что-то более материальное вообразить было трудно. Всего через несколько шагов прожитые здесь дни вдруг сразу стали терять очертания. Само присутствие в этом лесу казалось теперь фантастическим видением.
   Путь до места, где Осима оставил машину, занял минут тридцать. Мы шли под гору, почти не разговаривая. Осима напевал что-то вполголоса. В голове у меня крутились бессвязные обрывки мыслей.
   Зеленый спортивный автомобильчик, слившись с росшими вокруг деревьями, дожидался возвращения хозяина. Осима закрыл ворота, приладил цепь и повесил на нее замок, чтобы в его владения по ошибке (или намеренно) не забрели незваные гости. Мой рюкзак, как в прошлый раз, мы привязали к сетке на багажнике. Осима опустил крышу, открыл машину.
   – Ну что? Поехали?
   Я кивнул.
   – Одному на природе, конечно, хорошо, но долго так жить – напрягает, – сказал Осима, надевая темные очки и пристегивая ремень.
   Я сел с ним рядом и тоже пристегнулся.
   – Теоретически-то ничего невозможного нет. Есть люди, которые так и живут. Но ведь в каком-то смысле, природа – вещь неестественная, а в спокойствии заключена угроза. Чтобы осознать, в чем этот парадокс, нужна подготовка и жизненный опыт. Так что поедем пока в город. Вернемся к обществу, к мирским делам.
   Осима нажал на газ и повел машину под уклон по горной дороге. Он ехал спокойно, без напряжения, совсем не так, как три дня назад. Не гнал. Любовался открывавшимися видами, наслаждался порывами ветра, ерошившими и откидывавшими назад его длинную челку. Грунтовка закончилась, и мы наконец выбрались на хоть и узкую, но мощеную дорогу. Стало попадаться сельское жилье, проплывали поля.
   – Вот я говорю: парадокс, – начал Осима, будто вспомнив. – Я это сразу почувствовал, как только тебя в первый раз увидел. Тебе чего-то очень сильно хочется, но, с другой стороны, ты изо всех сил стараешься от этого уклониться. Есть в тебе что-то такое, что наводит на такие мысли.
   – Чего же это я хочу, интересно?
   Осима покачал головой и, покосившись в зеркало заднего вида, нахмурился.
   – Чего? Не знаю. Я только о своих впечатлениях говорю.
   Я молчал.
   – По опыту могу сказать: когда человек очень сильно чего-то хочет, ничего не получается. А когда пытается избежать чего-то, это обязательно происходит. Хотя это все, конечно, теория.
   – А если эту теорию ко мне приложить? Что будет? Если все так и есть, как вы говорите: то есть я хочу чего-то и в то же время избегаю?
   – Ничего себе вопросик! – рассмеялся Осима. Помолчал немного и сказал: – Возьму на себя смелость: именно того, что хочешь, ты вряд ли добьешься.
   – Довольно безрадостное пророчество.
   – Кассандра.
   – Кассандра? – переспросил я.
   – Это из греческих трагедий. Была такая прорицательница – Кассандра. Дочь троянского царя. Ее Аполлон наделил даром предвидения и стал за это домогаться любви. А она ему отказала. Тогда он разозлился и наложил на нее заклятие. Боги в Греции – в них больше от мифов, чем от религии. Поэтому у них недостатки такие… морально-духовные. Как у людей. Они вспыльчивые, чувственные, ревнивые, забывчивые.
   Осима достал из бардачка коробочку с лимонными леденцами, бросил один в рот и предложил мне. Я отказываться не стал.
   – И что заклятие?
   – Ты про Кассандру?
   Я кивнул.
   – Все ее прорицания попадали в точку, но в них никто не верил. Это Аполлон так сделал. В придачу Кассандра почему-то предсказывала одни несчастья: предательства, катастрофы, смерть, распад страны. Вот люди ей и не верили. Больше того – презирали и ненавидели. Обязательно прочти драмы Еврипида и Эсхила, если еще не читал. Вот уж где все наши проблемы описаны. Да еще в сопровождении хора.
   – Какого хора?
   – В греческом театре всегда был хор, который располагался на сцене позади актеров. Хор комментировал действие, передавал внутренний мир персонажей, временами горячо убеждал их в чем-то. Очень удобно, скажи? Мне иногда кажется, что неплохо было бы иметь за спиной такую группу поддержки.
   – А у вас есть дар предвидения, Осима-сан?
   – У меня нет. Уж не знаю, хорошо это или плохо. Знаешь, я здравомыслящий реалист. Поэтому все мои предсказания были бы со знаком минус. Я говорю общие слова о самых обычных вещах. А они звучат как недобрые предсказания. Почему? Да потому что наша жизнь – сплошные дурные предзнаменования. Возьми любую газету и сравни, сколько в ней хороших новостей и сколько плохих. Сразу поймешь.
   Приближаясь к очередному повороту, Осима осторожно переключал скорость на низкую передачу. Здорово у него получалось, мягко; я не чувствовал ни рывков, ни толчков. Единственное – обороты падали и мотор начинал гудеть по-другому.
   – Но есть одна хорошая новость, – сказал он. – Мы решили пойти тебе навстречу. Теперь ты сотрудник библиотеки Комура. Как думаешь, справишься?
   Я невольно взглянул на Осиму:
   – Вы хотите сказать, я буду работать в библиотеке Комура?
   – Если еще точнее, ты теперь часть нашей библиотеки. Будешь в ней ночевать, жить. Открывать и закрывать по часам. Ты парень правильный, сильный, так что разберешься с этой работой элементарно. Мы с Саэки-сан – люди слабые; будем благодарны, если ты возьмешь эти функции на себя. Ну, еще мелочевка разная. Ерунда. Например, сварить мне кофе повкуснее или купить кое-что… Комнату для тебя приготовили. С душем. Она с самого начала считалась гостевой, но теперь в библиотеке никто не останавливается, и комната простаивает без дела. В ней и будешь жить. И удобнее всего – что в библиотеке, вместе с твоими любимыми книжками.
   – Но почему… – начал было я, однако не нашел слов, чтобы продолжать.
   – Почему все получилось? – закончил за меня Осима. – В принципе, это просто. Я понимаю тебя, Саэки-сан – меня. Ты симпатичен мне, я симпатичен Саэки-сан. Тебе пятнадцать лет, ты сбежал из дома, мы про тебя ничего не знаем. Ну и пусть. Какие проблемы? Ну, а сам-то что скажешь? О том, что станешь частью библиотеки?
   Я немного подумал.
   – Я хотел только, чтобы у меня была крыша над головой. Трудно сейчас думать еще о чем-нибудь. Как ко всему этому относиться? Не знаю. Но я очень благодарен, что вы мне разрешили жить в библиотеке. Теперь на электричке не надо ездить…
   – Значит, решено, – сказал Осима. – Доставлю тебя прямо в библиотеку. Так что будешь теперь «библиотечником».

   Мы вырулили на шоссе, проехали несколько городков. Мимо пролетели: большой рекламный щит, предлагающий воспользоваться потребительским кредитом; аляповато разукрашенная для заманивания клиентов бензоколонка; стеклянный фасад ресторана; «лав-отель», напоминавший архитектурой европейские замки; развалившаяся лавочка видеопроката, от которой осталась одна вывеска; патинко [31] с просторной автостоянкой. «Макдоналдс», «Фэмили-Март», «Лоусон», «Ёсиноя»… Со всех сторон нас охватывала жизнь, заполненная какофонией звуков. Огромные грузовики – шипение тормозов, рев клаксонов, выхлопные газы. Уютные язычки пламени в печи, мерцание звезд, тишина леса, которые только вчера были со мной, удалялись все дальше, исчезали. Я с трудом удерживал все это в памяти.
   – Хочу тебе кое-что рассказать о Саэки-сан, – заговорил Осима. – Моя мать в детстве училась с ней в одном классе. Они были не разлей вода. Как мама рассказывала, Саэки-сан была очень умная, хорошо училась, здорово писала сочинения, занималась спортом, классно играла на пианино. Во всем была первая. И плюс к тому – красотка. Она и сейчас еще ой-е-ей!
   Я кивнул.
   – У нее еще в младших классах появился воздыхатель. Старший сын Комуры. Ровесники – красивая девчонка и красивый парень. Как Ромео и Джульетта. У них имелось какое-то дальнее родство. Жили рядом и всегда вместе – что бы ни делали, куда бы ни шли. Все как-то само собой получилось; возникла взаимная тяга, выросли – полюбили. Мама говорила, они были как одно целое.
   Пока стояли на светофоре, Осима смотрел на небо. Загорелся зеленый, он газанул и обогнал бензовоз.
   – Помнишь, я как-то рассказывал тебе в библиотеке о том, что все люди блуждают в поисках своей половины?
   – Про мужчину-мужчину и женщину-женщину?
   – Вот-вот. Рассказ Аристофана. Большинство из нас всю жизнь свою половинку ищет. А у Саэки-сан и этого парня нужды в этом не было. Они с самого рождения друг друга нашли.
   – Счастливые.
   Осима кивнул.
   – Счастливые, ничего не скажешь. Но до определенного момента.
   Осима провел ладонью по щеке, словно хотел убедиться, чисто ли она выбрита, хотя на его гладком, как фарфоровая чашка, лице не было ни малейших признаков щетины.
   – В восемнадцать парень поступил в Токийский университет. В школе у него все было нормально, и он собирался учиться дальше. Конечно, хотелось в большой город поехать. А Саэки-сан поступила здесь в музыкальный колледж, по классу рояля. Порядки у нас консервативные, и семья у нее была такая же. Родители не пожелали отпускать единственную дочь в Токио. Так им впервые пришлось расстаться. Как будто Зевс их разрубил.
   Конечно, они каждый день писали друг другу письма. «Быть может, от этого расставания тоже будет какая-нибудь польза, – писал он. – Ведь мы сможем подумать о том, насколько на самом деле мы друг другу дороги и необходимы, сможем убедиться в этом». Но у нее было иное мнение. Ей было совершенно ясно, что их отношения в проверке не нуждаются. Это судьба, такой случай бывает один на миллион и ничто изначально не в состоянии их разделить. Она это понимала, а он нет. Или понимал, но это до него не доходило. Потому взял и уехал в Токио. Думал, наверное, что такое испытание сделает их связь еще крепче. У мужчин подобный образ мысли довольно часто встречается.
   Она в девятнадцать лет написала стихи. Сочинила к ним музыку. Получилась песня, которую она потом пела за пианино. Мелодия такая меланхоличная, чистая, по-настоящему красивая, а слова не простые, полные символов и философского смысла. И это сочетание придавало песне новизну и свежесть. Понятно, что и в стихах, и в мелодии сжато выразилась ее душа, жаждавшая любимого, который был от нее далеко. Саэки-сан несколько раз исполнила эту песню на людях. Девушка она была застенчивая, но петь любила и еще в колледже организовала ансамбль народной музыки. Слушатели пришли в восторг, тогда она записала коротенькую демонстрационную кассету и послала знакомому директору фирмы грамзаписи. Директору песня тоже понравилась, и ее пригласили в Токио – решили делать студийную запись.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация