А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тетя Жанна" (страница 11)

   – Вы…
   Она ошибалась в своих подозрениях, недоверчиво глядя на толстое лицо Жанны и расплывшееся под простыней тело.
   – Это не то, что ты думаешь, с улыбкой встречала клиентов, расспрашивала об их вкусах, называя вещи своими именами, с понимающей и многозначительной ухмылкой; а потом я хлопала в ладоши, как школьная учительница, и вызывала в салон группу девушек в рубашечках, а клиенты ощупывали их, словно на ярмарке.
   Мадлен опустила голову, она не знала, что и сказать. Ее тетка тоже замолчала надолго, уставившись на черного голубя, который расположился на подоконнике с той стороны окна.
   – Ну, теперь ты поняла?
   Мад кивнула.
   – Что ты поняла?
   – Не знаю. Все.
   – Ты еще можешь на меня смотреть?
   Мад подняла глаза, но пребывала в нерешительности. Взгляд ее был серьезным и смущенным.
   – Вот видишь! Ты не сможешь больше плакать у меня на руке, как сегодня утром. Но я думаю, что так будет лучше.
   – Вы правильно сделали, – сказала Мад, с трудом проглотив слюну.
   Чувствовалось, что она хочет оставить эту комнату, где они слишком долго были вдвоем и где открыли друг другу самые интимные тайны.
   – Ты можешь спуститься вниз. Надеюсь, что нотариус не ушел. Скажи маме, что я хочу его видеть; она может подняться сюда вместе с ним.
   – Да, тетя.
   – Прежде чем идти, ополосни глаза холодной водой и немножко попудрись. Не будешь ли ты так любезна дать мне мой одеколон?
   Мад взяла флакон с маленького комодика, который стоял на том же месте, что и сорок лет назад, когда Жанне было столько же, сколько ее племяннице сейчас; Жанна не смогла удержаться, чтобы не сказать:
   – Этот комод был моим, когда я была молоденькой девушкой. Это моя комната. Иди! Иди быстрей.
   – Спасибо.
   Ей было трудно уйти. Почти так же трудно, как и прийти сюда. Она задержалась посреди комнаты, покачивая руками, сделала на негнущихся ногах три шага к двери. Через мгновение, внезапно решившись, она развернулась, подошла к кровати и прижалась губами к толстой руке, пахнувшей одеколоном.
   Из-за этого запаха Жанна чуть было не сказала: «Я тоже, как видишь, стараюсь стать чистой».
   Но это прозвучало бы фальшиво. Лучше было промолчать. Шаги девушки удалялись, сначала медленно, а за тем, посредине лестницы, она вдруг принялась прыгать по ступенькам, как сделал бы любой другой в ее возрасте.
   Жанна услышала, как она внизу крикнула матери, даже еще не дойдя до малой гостиной:
   – Мама! Тетя Жанна просит, чтобы…
   Окончания фразы слышно не было, потому что дверь закрылась.
   В комнате осталась лишь толстуха Жанна, лежащая в своей постели, вся опухшая, с заплывшим, словно после удара, левым глазом, как у какой-нибудь пьянчужки, на которую родители не разрешают детям оборачиваться на улице.
   В горле у нее пересохло. Ее рука, как и в поезде, машинально легла на мягкую и горячую грудь, почти над сердцем; в голову ей пришла мысль о маленьком встроенном шкафчике, где Луиза прятала бутылки, и Жанна спросила себя, не согласится ли Дезире…
   Потом она укрылась простыней, забыв и о нотариусе, и обо всем прочем, от утомления закрыла глаза, и ее губы скорее обозначили, чем произнесли:
   – Чистая!

   Глава 8

   Медленно, твердой поступью он поднимался на три-четыре ступеньки и затем останавливался, но лицо его при этом не было тревожным или искаженным, как у человека, страдающего болями в сердце, он не выглядел и запыхавшимся; у него был вид человека, который при любых обстоятельствах тщательно рассчитывает каждое свое усилие; на некоторое время он неподвижно замирал, глядя на лестничные ступеньки или стену перед собой.
   Идущая за ним Луиза – такая маленькая в сравнении с его возвышающейся фигурой – удивлялась каждой такой остановке и не знала, как себя держать, но ради приличия попыталась было с ним заговорить.
   – Лестница очень крутая, – с извиняющимся видом пробормотала она во время третьей остановки.
   Он не обернулся, не ответил, а его спина, казалось выражала презрение к подобным пошлым и ненужным замечаниям.
   В горой раз заговорить ее заставило уже собственное смущение:
   – Если бы я знала, что моя невестка заболеет, я устроила бы ее на втором этаже. Она сама выбрала эту комнату.
   Он опять не пошевелился. С такой скоростью они никогда не перестанут карабкаться по ступенькам. Сколько же лет может быть нотариусу Бижуа?
   Поначалу Жанна думала, что это сын того Бижуа, которого она когда-то знала; в бытность ее ребенком он уже казался ей стариком, но это был не сын, а отец. Его возраст приближался, вероятно, к девяноста годам, если уже не достиг их. Но держался он еще очень прямо, лицо его было розовым, как у ребенка, что выглядело почти неестественным при стриженных бобриком седых волосах.
   – Можно ли войти нотариусу, Жанна?
   – Да, конечно.
   Он вошел с таким же видом, с таким же отсутствующим взглядом, с каким посещал дома, подлежащие продаже, и через несколько мгновений остановил свой взор с чисто профессиональным любопытством на Жанне. Создавалось впечатление – настолько это было очевидно, – что он нарочно старался показаться невежливым, нарочно использовал лишь самый минимум принятых приличий. Вместо того чтобы поздороваться, произнести несколько самых общих и обычных фраз, справиться о здоровье, он произнес лишь одно слово, в котором, казалось, можно было ощутить свойственную некоторым старикам радость при виде сраженного болезнью более молодого человека:
   – Водянка?
   Она вспомнила времена, когда была совсем маленькой девочкой; и она ответила ему почти как ребенок:
   – Ничего серьезного. Немного передышки, и я встану на ноги.
   – Так всегда говорят.
   – Со мной это уже случалось.
   Она видела, что Луиза чем-то озабочена, но это была не та смутная или истерическая озабоченность последних дней; Луиза выглядела как человек, внезапно столкнувшийся с конкретными проблемами.
   – Месье Бижуа не хотел подниматься сюда. Но я настояла, чтобы он повторил тебе то, что сейчас сказал мне.
   – Садитесь, месье Бижуа.
   Он не захотел воспользоваться низким стулом, стоявшим в ногах кровати, на который ему указала Жанна. Нотариус взял другой стул, из угла комнаты, и, прежде чем усесться, внимательно осмотрел его, словно желая оценить или убедиться в его надежности.
   – Вы читали мое объявление, верно? – бросился он сразу же в атаку.
   И, не ожидая ответа, продолжал:
   – Насколько мне известно, по каким-то своим причинам вы предпочли, чтобы вас считали умершей. Вы пренебрегли наследством, думая, что никогда не вернетесь сюда, но сами видите, что в конце концов все-таки вернулись.
   – Но вовсе не за наследством, – поспешила возразить она. – Если я попросила вас об одолжении подняться сюда…
   Она очень хотела объяснить ему, объяснить Луизе, что она совершенно определенно была намерена окончательно отказаться от наследства, если, с точки зрения закона, это все еще было необходимо, но нотариус прервал ее на полуслове:
   – В связи с тем, как развернулись события, не имеет значения, что вы собирались или не собирались делать.
   Никто, вероятно, лучше него не знал местные семейства и их секреты.
   Это касалось не только семьи Мартино, в которой нотариус был знаком и с родителями Жанны, и с родителями ее родителей; он наизусть знал истории самых неприметных домов города.
   За какую такую обиду он мстил, говоря ледяным голосом, в котором слышалось что-то вроде смакования катастрофы, во всяком случае любование ею?
   Быть может, потому, что Жанна лежала в постели, а из-за опухшего лица и заплывшего глаза вид у нее был довольно жалкий, Луиза попыталась смягчить удар:
   – Нотариус Бижуа только что сообщил мне плохие новости.
   – Я знаю. У меня был долгий разговор с месье Сальнавом.
   Нотариус презрительно пожал плечами:
   – Малыш Сальнав совершенно ничего не знает.
   Жанна смущенно спросила:
   – Вы хотите рассказать о действиях, которые предпринимают Физоли?
   – Физоли не имеют никакого значения. Месье Физоль позвонил мне сегодня утром в контору, чтобы потребовать от меня официально объявить об открытии наследства, и я ответил, что это уже сделано.
   – Все намного серьезнее, чем ты предполагаешь, Жанна.
   Луиза держалась спокойнее, значительнее, чем в прочие дни. Чувствовалось, что она сражена, но не хочет плыть по воле волн.
   – Мы будем вынуждены продать…
   – Продать дом?
   – Да, мадам, – прервал старик. – Дом со всем содержимым, винные склады и само торговое предприятие. И все равно дыра, которую нужно заткнуть, останется слишком большой, так что Робер Мартино, будь он жив, оказался бы лицом к лицу с серьезными трудностями. Я не собираюсь ни оправдывать его, ни осуждать; уже давно я ничего больше не жду от людей.
   Зная его так, как я его знал, я предвидел, когда он ушел от меня в субботу, какое решение он примет.
   – Вы думаете, это было самое легкое?
   Нотариус надменно промолчал. Во взгляде, которым он окидывал лежащую перед ним толстую женщину, надменности было не меньше. Какое-то время он покашливал, вытаскивая из кармана носовой платок, а затем произнес таким тоном, будто смысл слов был понятен только ему одному:
   – Я Знал его деда, я знал его отца, я знал его братьев и я знал его.
   Я знаю его детей.
   – Зачем он приходил к вам?
   – А зачем приходят вечером в субботу, после закрытия конторы?
   Жанна не знала, был ли он с Луизой внизу более человечным или многословным. Во всяком случае, их разговор длился очень долго. Должно быть, к этой второй встрече, на которую его вынудили пойти, он относился как к ненужной и расплачиваться за это заставил Жанну.
   – Я знаю, что моему брату были нужны деньги. В понедельник утром в кассе не было ни сантима.
   – Но в понедельник месье Сальнав принес мне деньги! – вскричала все вдруг понявшая Луиза и со смущенным видом уставилась на свою невестку.
   – В общем, – сказал нотариус, – потребность в деньгах, говорят, – это та потребность, которая, в крайнем случае, может быть удовлетворена.
   Достаточно перейти какую-то черту, какую-то цифру, определенное соотношение между тем, чего не хватает, и тем, что можно было бы получить; не знаю, как это называется, сами подберите слово, которое вам нравится.
   Бухгалтер ломает голову над мелкими суммами и ужасается, как ребенок.
   Он, впрочем, еще ребенок и есть; я вспоминаю его деда, когда он, торгуя овощами, ходил от дома к дому. Вы приехали в плохое время, мадмуазель Мартино, для вас, без сомнения, было бы лучше остаться там, где вы жили.
   Он специально нажал на слове «мадмуазель», а не назвал ее «мадам Лоэ», зная, очевидно, что она никогда не была замужем. Жанна вспомнила, что он был нотариусом и другом Франсуа Лоэ.
   – Я ждал только похорон, чтобы выполнить свои обязанности. Я толком не понимаю, зачем мадам Мартино настаивала на том, чтобы я поднялся сюда и повторил вам то, что сказал ей.
   – Что говорил вам Робер в субботу?
   – То, что всегда говорят в таком случае. Он очень упал духом, как обычно и бывает. Он не видел никакого выхода, и, логически рассуждая, выхода и не было, но он упрямо все-таки хотел найти его – с таким видом, будто я (поскольку я был его нотариусом, и особенно потому, что я был нотариусом его отца) могу сотворить чудо.
   – Сколько ему было нужно?
   – Несколько миллионов. Если ликвидировать активы по самой высокой цене, с максимальной удачей, то хватит почти на половину долгов. Именно поэтому я недавно ответил месье Физолю, что, по-моему, о наследстве нечего и говорить. Наследники имеют лишь одну возможность – отказаться от своих прав, иначе они столкнутся с ошеломляющим долгом и всей их жизни не хватит, чтобы с ним расплатиться.
   – Как он дошел до этого?
   – Я ждал этого вопроса. Ваша невестка тоже задала его мне. Мне его задают каждый раз. Люди живут в одном доме, спят в одной постели или же их разделяет только стенка, видятся три раза в день за столом и бывают весьма удивлены, когда однажды понимают, что ничего друг о друге не знают.
   – Вы забываете, что я ушла из дома тридцать семь лет назад.
   – Я очень хорошо об этом помню. Именно я посоветовал вашему отцу ничего не предпринимать, чтобы отыскать вас, – впрочем, это было в его характере. Был я уверен и в том, что объявление, которое я, как того требует закон, дал позднее, останется без последствий.
   – Вы знали, где я была?
   Не отвечая, он посмотрел на нее; когда он смотрел на кого-нибудь, его взгляд словно приходил из другого мира – ледяной, неподвижный, черно-белый, без оттенков.
   Он терпеливо ждал неизбежных вопросов, вытащил из кармана огромных размеров хронометр, завел его.
   – Вы не хотите сказать что-нибудь именно мне?
   Это, казалось, удивило его:
   – Почему? Все, что было нужно, я сказал его жене.
   – Вы могли ее пощадить.
   Его демонстративная реакция на это необычайное предположение заставила Жанну смиренно покраснеть:
   – Приношу вам свои извинения. Теперь я сожалею, что вынудила вас к этой неприятной обязанности и утомила подъемом по лестнице на два этажа.
   Мы сейчас переживаем разгар семейной драмы, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы…
   – Нет никакой семейной драмы.
   – Ладно! – холодно произнесла она.
   – Просто есть люди, которые преуспевают, а есть – которые терпят неудачу. Есть такие, кто идет вверх, а есть и такие, кто идет вниз. Вот та невзрачная супружеская пара напротив, что взялась за «Золотое кольцо», сейчас поднимается. Мальчишка был гарсоном в кафе, а его жена – дочь бедняков-итальянцев. Через десять лет они купят два-три дома в городе и ферму в деревне. Если бы это случилось чуть раньше, они приобрели бы и этот дом, который, вероятно, присоединили бы к своей гостинице.
   Тема, должно быть, ему нравилась, потому что теперь не было необходимости побуждать его говорить.
   – Ваш дед тоже был человеком, который шел вверх.
   В альбоме сохранились две его фотографии. На одной из них он представал в охотничьей куртке с бронзовыми пуговицами, в кожаных гетрах, с ружьем в руке, с собакой у ног; лицо, как бы перечеркнутое темными усами с подкрученными кончиками, придавало ему вид браконьера, готового биться с жандармами.
   В те времена именно он владел «Золотым кольцом»; мост тогда был деревянным, береговые откосы не были покрыты щебнем, да и сама гостиница еще представляла собой постоялый двор, где останавливались ломовые извозчики. Он не умел ни читать, ни писать. Скотобойни тогда построены не были, быков и телят приходилось забивать в каретном сарае, а шкуры потом отмывали в реке.
   На этой фотографии, отпечатанной на тонкой красновато-коричневой металлической пластинке, ему было лет сорок; на другой фотографии это был уже старик с лицом в белых бакенбардах и кожей, покрытой мелкими морщинами, но вполне еще с твердым выражением, в котором явно читалось чувство собственного достоинства.
   В эти годы он уже купил участок земли, на котором стоял нынешний дом, и построил первые винные склады.
   Его сын, отец Жанны, взялся за торговлю вином, отказавшись от постоялого двора, который в чужих руках стал современной гостиницей.
   Луи был крупным и сильным мужчиной, сангвиником, пившим напропалую, но пьяным его Жанна никогда не видела. Ее мать умерла, рожая Робера, самого младшего из мальчиков, и вдовец прекрасно утешался со служанками.
   – Ваш отец тоже шел в гору, – продолжал нотариус невыразительным голосом. – Может быть, были бы и еще Мартино с хорошими задатками, если бы ваши старшие братья, Жерар и Эмиль, не погибли в войне четырнадцатого года.
   Он знал историю семьи как свои пять пальцев и был не прочь показать это.
   – Остался только Робер, который делал, что мог, держался на плаву с грехом пополам и в какой-то момент благодаря обстоятельствам решил, в свою очередь, что он тоже способен идти вперед. Я могу рассказать вам с полсотни таких историй, случавшихся отсюда не далее чем километрах в двадцати пяти. Некие шансы еще оставались. Не хотелось бы ничего утверждать наверняка. Жюльен, может быть, что-нибудь и сделал бы. У него было честолюбие. По крайней мере, он стал бы адвокатом в Пуатье, если не в Париже, или даже судьей.
   Он положил на язык маленькую белую таблетку, развернул носовой платок и, с шумом высморкавшись, с интересом стал его рассматривать.
   – Ваша невестка спросила мое мнение относительно будущего тех, кто остался, и я изложил его. Не думаю, что, продав дом, следует по-прежнему жить где-нибудь здесь. Анри дважды провалил экзамены на бакалавра, и больше не может их сдавать. Поскольку у него нет никакого ремесла, никакого специального образования, поскольку он, вероятно, будет только возмущен, если ему предложат наняться работником на ферму, он в конце концов неизбежно устроится в какую-нибудь контору. Это будет в Пуатье или в каком-то другом большом городе.
   Полагаю, что его мать захочет уехать вместе с ним.
   Мадлен будет зарабатывать немного денег продавщицей в магазине, маникюршей, да неважно кем.
   Что касается вас, то вы до сих пор проявляли стойкость и, без сомнения, не будете испытывать затруднений.
   Остается еще одна…
   Только в этот момент Жанну охватило подозрение, что, вероятно, есть особые веские основания для стариковской суровости, что на грубость его толкала не только садистская извращенность.
   – Кто такая?
   Она посмотрела на Луизу, которая уже все знала, потому что сидела, повернув голову в сторону.
   – Мать другого ребенка, – сказал он, довольный произведенным впечатлением. – Вот уже некоторое время ваш брат имел вторую семью, в пригороде Пуатье, в маленьком доме, но он его не купил, а, к несчастью для той, которая там живет, всего лишь снял.
   – Кто она?
   – Вы ее не знаете. Она не из местных. Это какая-то девчонка, из простых, она продавала перчатки в одном из магазинов Пуатье.
   – Она молодая?
   – Двадцать два года.
   Повернувшись к невестке, Жанна спросила:
   – Робер часто ее навещал?
   – Каждый раз, когда говорил, что отправляется в служебную поездку.
   – Ты об этом знала?
   – Однажды я нашла в кармане его пальто детскую погремушку и подумала, что это для Боба, просто он забыл ему ее отдать. Но позднее я обнаружила в его портфеле рецепт от незнакомого нам педиатра в Пуатье.
   – Ты говорила с ним об этом?
   – Да, – призналась Луиза и, указав на нотариуса, взглядом попросила Жанну не настаивать на дальнейших ответах в его присутствии. – Это уже старая история.
   – Сколько лет ребенку, месье Бижуа?
   – Два года, мадмуазель. Его зовут Люсьен, потому что мать его зовут Люсьеной. Но не думайте, что это из-за них Робер наделал глупостей. Если один из двух домов дорого ему обходился и причинял много хлопот, так это не тот дом – там всего три комнаты и жизнь в нем ведут скромную, – а этот. К тому же, когда он встретил эту девушку, падение уже началось, и, вероятно, потому, что ваш брат пребывал в состоянии неуверенности и тревоги, ему захотелось ощутить немного покоя около нее.
   – Думаю, что я поняла.
   Неопределенным жестом он дал понять, что в его глазах не имеет никакого значения, поняла или нет эта толстая, похожая на привидение лунообразная женщина то, что творилось в душе ее брата.
   – Ваша невестка только что спрашивала меня, как ее муж мог оставить семью в такой драматической ситуации. Подозреваю, что вы тоже собираетесь задать мне тот же вопрос?
   – Нет.
   – А я бы вам ответил, спросив в свою очередь: кто хоть что-нибудь сделал для него, чтобы его ноша не была такой тяжелой, чтобы облегчить ему проблемы?
   – Я знаю.
   – Эта женщина ни о чем не спрашивала.
   – Она продолжала работать?
   – Ваш брат не позволил ей этого, отчасти из-за ребенка, отчасти потому, что чаще всего он к ней приезжал неожиданно. В субботу вечером он говорил со мной главным образом о ней.
   Луиза не возражала; она сидела, уставив взгляд в изножье кровати и опершись подбородком на руку.
   – Я ничего не мог сделать ни для нее, ни для ребенка, ни для кого. Со вторника, на следующий день после моего визита к ней…
   – Вы ездили к ней в понедельник?
   Жанна спросила себя: не открылся ли ей этот человек с новой стороны?
   – А кто взял бы на себя труд сообщить ей новость?
   – Брат просил вас сделать это?
   – Он просил меня, если с ним когда-нибудь что-то случится, поехать туда и постараться сделать так, чтобы его не поминали очень уж дурным словом. С утра вторника, как я сказал, она принялась искать работу. Вечером во вторник она позвонила мне, что работу нашла. Что же касается способа, которым ваш брат потерял деньги и много больше, чем деньги, то слишком долго и бесполезно объяснять детали. Вместо того чтобы покупать вино и продавать его своим клиентам, что и составляло его ремесло, он спекулировал, полагая, что это единственный способ исправить ситуацию, испорченную его распрями с налоговой инспекцией.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация