А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Детская книга" (страница 27)

   Сняла с губы прилипшую скорлупку, встала, поклонилась от пояса.
   – Прости глупую девку, батюшка, а не трогал бы ты монахов. Мало тебе, что бояре с дворянами на твое величество лаются? Если еще и попы на тебя обозлятся, как бы тебе, солнцегосударь, в галошу не сесть.
   Что такое «галоша», она, конечно, не знала, это выражение было из Юркиного лексикона. Наверно, решила, что так для маестата прозвучит убедительней.
   Царь Дмитрий и в самом деле призадумался.
   Но дискуссию о монастырских землях пришлось отложить.
   В дверь, звеня шпорами, вошел начальник караула капитан Маржерет и громко доложил на ломаном русском:
   – Мажестé, гонец от госпожа прансесс.
   То есть от принцессы – так француз назвал государеву невесту.
   – Зови! – нетерпеливо крикнул государь.
   И сам кинулся навстречу запыленному шляхтичу, который, переступив порог, преклонил колено и затараторил по-польски.
   Ластик разобрал только слова «ясновельможна пани Марина», а больше ничего не понял. Только царь вдруг просиял, сдернул с пальца смарагдовый перстень, кинул гонцу. Тот поцеловал высочайший дар и, пятясь задом, удалился.
   Юрка радостно воскликнул:
   – Третьего дня наконец выехала из Вязьмы! Сейчас, наверно, уже в Можайске! Наконец-то!
   Таким счастливым Ластик его уже давно не видел.
   Пан Мнишек, отец невесты, в Москву не торопился. Целых полгода тянул с выездом, клянчил золото, дорогие подарки. Когда же отправился в путь, полз еле-еле, по полмили в день, да еще с длительными остановками. То деньги кончились, то надо новых лошадей, то поломались кареты.
   Дмитрий слал ненасытному воеводе всё, что тот требовал. Сам помчался бы навстречу своей Марине, да нельзя. По дипломатическому церемониалу это означало бы признать себя вассалом польского короля. И так бояре шипели – как это православный царь на иноземке, да еще католичке женится?
   – Ты мой брат нареченный, первый вельможа царства, не говоря уж про то, что бывший ангел, – объявил Юрка и подмигнул. – Поедешь встречать государеву невесту. Посмотришь, какая она, моя Маринка. Увидишь, с ней у нас дело шустрей пойдет! Она девчонка классная, и соображает, как Петросян.
   Государь, позвонив в колокольчик, вызвал боярина-дворецкого и стал отдавать ему распоряжения о подготовке торжественной встречи.
   А Соломка дернула Ластика за рукав. Глаза ее светились любопытством. Он думал, она спросит, кто такой Петросян (это был такой чемпион мира по шахматам – давно, еще до Каспарова).
   Но княжна шепотом спросила про другое:
   – А я – классная?

   Классная девчонка

   Снова, как год назад, Ластик ехал в южном направлении, но до чего же изменился способ его передвижения!
   Ныне он не трясся в собачьем ящике, а покачивался на мягких подушках просторной царской кареты.
   Вокруг сверкал золотыми латами почетный эскорт из конных рейтаров с опущенными забралами на шлемах, с многоцветными штандартами в руках, а сзади на рысях поспевали полторы тысячи дворян московских, разодетых в пух и прах.
   Грандиозная процессия прогрохотала через Москву-реку по специально выстроенному мосту неслыханной конструкции – он держался не на опорах, а на одних канатах (самоличное изобретение его величества) – и с необычной для церемониального посольства скоростью понеслась по широкому шляху. Зная, с каким нетерпением государь ждет свою невесту, князь Солянский велел гнать во весь опор.
   Мчали без остановки и в тот же день перед закатом сошлись с поездом сандомирского воеводы Мнишка – еще более многолюдным, но куда менее роскошным.
   Сам-то пан Мнишек ехал на прекрасном аргамаке в сверкающей упряжи (конь из государевых конюшен; сбруя тоже), белоснежная карета его дочери тоже была чудо как хороша (опять-таки дар с государева колымажного двора), но свита выглядела довольно потрепанно, а сзади и вовсе валила оборванная, шумная толпа нищей шляхты, отправившейся в Москву за весельем и богатством.
   Обе колонны остановились на лугу в двухстах шагах одна от другой. Туда-сюда засновали гонцы, обуславливая детали церемониала. Ластик сидел в своей карете, как истукан – блюл перед поляками государеву честь. Дело было нелегкое. Посидите-ка ясным майским днем в шубе и меховой шапке. Без кондиционера, без вентилятора, даже дверцу кареты не приоткроешь – неподобно.
   Воевода долго ломался, не желал встречаться с принцем Солянским, пока ему не пожалуют парчовой шубы – мол, пообносился в дороге, стыдно царскому тестю в таком виде показаться перед московскими дворянами.
   Ладно, послали ему и шубу, и сундук с червонцами. Тогда переговоры пошли быстрей.
   Московские слуги ставили посередине луга два шатра: малый серебряный для пана Мнишка и великий золотой для пани Марины.
   Солнце совсем уже сползло к горизонту, когда один из рейтаров, охранявших карету, с поклоном открыл дверцу и спустил ступеньку.
   Ластик важно ступил на траву, поддерживаемый с двух сторон.
   До шатров было рукой подать, но идти пешком великому послу невместно – князь-ангелу подвели смирного коня, накрытого алой попоной.
   Рейтары почтительно взяли государева брата под локотки, усадили в седло.
   – Эй ты, – щелкнул Ластик одного из них по забралу. – Веди.
   Тот низко поклонился, взял коня под уздцы. С другой стороны семенил толмач, сзади шествовала свита из лучших дворян.
   Помня, что на него сейчас смотрят тысячи глаз, Ластик повыше задирал подбородок и пялился в пространство – именно так подобало вести себя представителю великого государя.
   У входа в серебряный шатер его поджидал Мнишек – невысокий, пузатенький, с холеной бородкой и закрученными усами.
   Приложив руку к груди, воевода слегка поклонился и заговорил сладчайшим голосом.
   – Сначала пожалуй ко мне, светлейший принц, – перевел толмач. – Я желаю обсудить с тобой кое-какие неожиданно возникшие обстоятельства.
   Снова вымогать будет, догадался Ластик и важно обронил, воззрившись на поляка с высоты седла:
   – Желать здесь может один лишь государь Дмитрий Иванович. Долг всех прочих повиноваться его воле. Мне приказано перво-наперво передать поклон благородной госпоже Марине, твоей дочери. С глазу на глаз.
   Воевода заморгал, глядя на расфуфыренного мальчишку, державшегося столь надменно. Перечить не осмелился.
   – Как твоей милости будет угодно, – сконфуженно пролепетал он. – Воля монарха свята. Я обожду.
   Рейтар потянул коня за узду. Двинулись дальше.
   Из второго шатра навстречу послу никто не вышел, лишь по обе стороны от входа застыли присевшие в реверансе дамы – фрейлины Марины Мнишек. В Москве этаких женщин Ластик не видывал: непривычно тощи, с непокрытыми головами, а удивительнее всего было смотреть на голые плечи и шеи.
   Спохватившись, что роняет престиж государя, Ластик отвел глаза от дамских декольте и грозно воскликнул:
   – Где ковер? Не может нога царского посла касаться голой земли!
   Толмач перевел, откуда-то понабежали паны, загалдели по-своему, но ковра у поляков не было.
   – Не ступлю на траву! – объявил князь Солянский – Не стерплю такого поношения! Ну-ка ты, – снова шлепнул он рейтара по шлему. – Бери меня на руки и неси в шатер, пред очи государевой невесты. А ты тут жди, – прикрикнул на сунувшегося следом толмача. – Понадобишься – позову.
   Солдат осторожно вынул из седла сердитого посла и на вытянутых руках торжественно внес в шатер, разделенный бархатной портьерой надвое.
   В той половине, куда попал Ластик, не было ни души. Земля застлана медвежьими шкурами, из обстановки – костяной стол на гнутых ножках и два резных стула.
   Сейчас я ее увижу, с волнением думал Ластик. Наверное, эта Марина и в самом деле какая-нибудь совершенно необыкновенная, раз Юрка так ее любит.
   Занавес колыхнулся, словно под напором сильного ветра, и к послу вышла будущая царица. С ней был еще какой-то человек, но на него Ластик даже не взглянул – его сейчас интересовала только Марина.
   Первое впечатление было такое: она выглядит взрослее своих восемнадцати лет. Взгляд прямой, гордый, совсем не девичий. Губы тонкие, будто поджатые. Непохоже, чтобы эта девушка часто улыбалась. В принципе ничего, но не такая сногсшибательная красавица, как расписывал Юрка. В какой-то книжке было написано, что настоящая красавица всегда прекрасней своего наряда, как бы он ни был хорош. А у Марины внешность, пожалуй, уступала великолепию платья, слишком густо обшитого драгоценными каменьями. Они так сверкали и переливались, что лицо оказалось словно бы в тени.
   Ластик поклонился царской невесте.
   Та едва кивнула и заговорила первой, что вообще-то было нарушением этикета, поскольку князь Солянский представлял здесь особу государя.
   – Я слышала, что названный брат Дмитрия очень юн, но ты, оказывается, вовсе дитя.
   Что Марина успела выучиться по-русски, было известно из писем, но Ластик не ожидал услышать такую чистую речь, почти без акцента. Удивился – и обиделся. Во-первых, сама она дитя. И во-вторых, чего это она такая надутая?
   Помня, как поставил на место ее папашу, Ластик со всей солидностью объявил:
   – Государь велел мне сказать твоей милости нечто с глазу на глаз.
   И демонстративно покосился на спутника Марины, судя по кургузому наряду, из немцев.
   Но у дочки характер оказался потверже, чем у отца.
   – Это мой астролог пан барон Эдвард Келли. У меня нет от него секретов, – холодно молвила она. – Говори.
   Пришлось рассмотреть астролога получше.
   Он был немолод, невелик ростом, неприметен лицом и состоял сплошь из геометрических фигур: квадратное туловище, ноги – как два массивных цилиндра, шар бритой головы, сверху покрытой черным кругом берета. Да и физиономия у барона тоже была вполне геометрическая – эллипс с пририсованным книзу треугольником каштановой бородки, а по бокам две симметричные дуги усов.
   Одет Эдвард Келли был в несуразно короткую куртку (кажется, она называлась «камзол»), смешные шорты с пуфами и обтягивающие чулки розового цвета. По московским понятиям – скоморох, шут гороховый. Интересней всего Ластику показалась странная конструкция, прикрепленная ко лбу астролога: обруч, а на нем пузатая трубочка с увеличительным стеклом. Зачем она барону? Не звезды же разглядывать?
   Подождав, пока царский посол его рассмотрит, Келли поклонился и спросил на таком же правильном русском языке, как и его госпожа, только звуки произносил на английский лад:
   – Благоуодный пуынц, могу ли я спуосить, где ви досталы такой пуекуасный диамант? – Пухлый палец деликатно показал на Райское Яблоко, висевшее на груди князь-ангела.
   – Не время о пустом болтать, – отбрил англичанина Ластик и отвернулся. – Госпожа, у меня к тебе слово государево. Повторяю еще раз, – с нажимом произнес он, – оно предназначено лишь для твоих ушей.
   Марина топнула ногой, ее глаза сверкнули:
   – Не забывайся, князь! Ты говоришь со своей будущей царицей! У меня нет тайн от барона Келли! А хочешь, чтоб нас не слышали чужие – вели выйти своему рейтару. Или ты боишься оставаться со мной без охраны?
   Ластик в замешательстве оглянулся на солдата. Из-под забрала донесся веселый смех, и рука в перчатке расстегнула застежки шлема.
   – Дмитрий! Мой Дмитрий! – пронзительно вскричала Марина.
   И лицо ее преобразилось. Сухие губы раздвинулись в улыбке, обнажив ровные, белоснежные зубы – большую редкость в эпоху, когда о зубной пасте и слыхом не слыхивали. Глаза будто распахнулись, наполнились светом.
   – Мой милый, – тихо проговорила ясновельможная пани. – Наконец-то…
   Царь стоял на месте, смотрел на нее не отрываясь и, кажется, не мог пошевелиться. Тогда она сама шагнула ему навстречу, обняла своими тонкими белыми руками и стала целовать в щеки, в лоб, в губы. И первым же прикосновением будто исцелила его от паралича.
   – Марина! – задохнулся государь, крепко прижал ее к себе.
   Тут Ластик застеснялся – отошел в сторону, отвернулся. Чудеса да и только! Вот что любовь с людьми делает. Меняет прямо до неузнаваемости. Кто бы мог подумать, что эта самая Марина, столь мало ему понравившаяся, может так улыбаться, говорить таким голосом. Оказывается, она в самом деле редкостная, просто невероятная красавица, не соврал Юрка. Наверное, она всегда такая, когда с ним.
   Неудивительно, что Юрка голову потерял. Сколько ни отговаривал его Ластик от безумной затеи – нарядиться рейтаром – всё было впустую. И слушать не стал.
   В Кремле прикрытие обеспечивал Басманов. Было объявлено, что государь и его первый воевода заперлись в царских покоях, чтобы обсудить план будущего похода. Даже слугам входить в кабинет запрещалось. На самом деле Басманов сидел там один-одинешенек, если не считать жареного поросенка и бочонка романеи, а православный государь, презрев риск неслыханного скандала, поскакал на свидание с прекрасной полячкой.
   Неправильно это, безответственно и очень глупо, думал Ластик, разглядывая полог шатра. Но зато как красиво!
   Кто-то слегка дернул его за рукав.
   – Благородный принц, – зашептал астролог со своим квакающим акцентом, – прости, что не представился твоей светлости как следует. Русские люди, у кого я учился русскому языку, звали меня Едварием Патрикеевичем Кельиным – так им было проще.
   – Почему «Патрикеевичем»? – тоже шепотом спросил Ластик, покосившись на влюбленных.
   Всё целуются.
   – Имя моего отца было «Патрик».
   – Ты хорошо научился нашему языку, – рассеянно сказал Ластик, не в силах отвести взгляд от Юрки и Марины.
   Это, значит, и есть настоящая любовь? Про которую снимают кино и пишут романы?
   – Трудно учить лишь первый, второй и третий иностранные языки, – ответил англичанин. – Начиная с четвертого, они даются всё легче и легче. Мне всё равно, на каком языке объясняться. Я изучил все наречия, какие могут понадобиться ученому и путешественнику – девятнадцать живых языков и четыре древних.
   Эти слова напомнили Ластику профессора Ван Дорна – тот тоже говорил, что владеет «всеми языками, которые имеют для него значение».
   Он перевел взгляд на астролога и увидел, что «Едварий Кельин» смотрит вовсе не в лицо собеседнику, а на его грудь.
   – Не позволит ли мне твоя светлость получше рассмотреть этот превосходный алмаз? – попросил барон.
   И, не дожидаясь разрешения, двумя пальцами приподнял Камень, опустил со лба лупу, замер.
   Очень это Ластику не понравилось. Он хотел высвободиться, но англичанин умоляюще прошептал:
   – Одно мгновение, всего одно мгновение, мой славный принц! – И застонал. – Ах, какая божественная рефракция! Совершенно идеальная! Неужели это он? О, силы небесные! О, великий Мурифрай!
   Ластик вздрогнул, но Келли и сам весь дрожал. Слова лились из него всё быстрей, всё лихорадочней. Кажется, астрологу и вправду было все равно, на каком наречии изъясняться.
   – Последний раз его видели в Париже накануне Варфоломеевской ночи! Дошли ли до вашей страны вести об этом ужасном злодеянии, когда католики коварно набросились на гугенотов и зарезали несколько тысяч человек? Ювелир Ле Крюзье, которому рыцарь де Телиньи передал сей алмаз для огранки, был гугенотом. Когда к нему ворвались убийцы, Ле Крюзье швырнул камень в Сену. Но этот алмаз надолго не исчезает! Скажи мне, о принц московский, как к тебе попало Райское Яблоко?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 [27] 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация