А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Испанский вариант" (страница 1)

   Юлиан Семенович СЕМЕНОВ
   Испанский вариант

   Бургос, 1938, 6 августа, 6 час. 30 мин.

   – Это его машина, – сказал Хаген.
   – По-моему, у него был «остин», а это «пежо». Нет?
   – Это его машина, – повторил Хаген, – вчера вечером он схватил машину своей бабы после того, как она сбежала в Лиссабон. Это точно.
   – Да не волнуйтесь вы так, приятель, – усмехнулся Штирлиц, – если это он, мы его возьмем. А если не он? Хордана устроит нам серьезные неприятности через Риббентропа. Все молодые министры иностранных дел любят поначалу соблюдать протокол: видите, у этого «пежо» дипломатический номер.
   Хаген высунулся из окна «мерседеса». Он весь замер, наблюдая за тем, как Ян Пальма выскочил из маленькой, выкрашенной в грязно-зеленый цвет машины и бросился к выходу в аэропорт Бургоса.
   – Это он, – сказал Хаген. – Сейчас вы его узнали?
   – Узнал. Сейчас узнал, – ответил Штирлиц, закурив. – Но ведь он улетает…
   Хаген тщательно обгрыз ноготь на мизинце и ответил:
   – Он не улетит.
   – Вы неисправимый оптимист…
   – А вы неисправимый пессимист, штурмбанфюрер, – вдруг широко улыбнулся Хаген, заметив Пальма, выбежавшего из аэровокзала. – Сейчас он полезет в машину и начнет ковыряться в чемодане…
   – Вы провидец?
   – Нет. К сожалению. Просто его паспорт сейчас оказался в кармане моего человека.
   К «мерседесу» подъехал пикап и остановился почти вплотную – с той стороны, где сидел Хаген. Седой старикашка со слезящимися глазами протянул Хагену зеленый паспорт. Хаген, взяв паспорт, дал старикашке пачку денег, и пикап, резко рванув с места, понесся по желто-красной песчаной дороге к горам.
   – Все, – повторил Хаген, – сейчас он ринется к себе в отель. А по дороге мы его возьмем.
   – Вдвоем?
   – Почему? Пикап будет ждать нас за поворотом. В него сядут наши люди. Они подставят этого седого жулика под машину Яна Пальма, и вам не придется улаживать скандал со здешней полицией, если даже он возникнет.
   – Слушайте, приятель, я не люблю играть втемную. Почему я ничего не знал об этой операции?
   – Только потому, что вас не было до утра, и Берлин поручил все провести мне… Вместе с вами…
   – Ох, честолюбец, честолюбец! – проворчал Штирлиц. – Погубит вас честолюбие, Хаген.
   – Едем, – сказал Хаген, – сейчас он двинет в отель.
   Хаген оглянулся: из-за ангара, где стояли самолеты легиона «Кондор», медленно выползала тупая морда военного грузовика.
   – Все, – повторил Хаген и по-мальчишески счастливо засмеялся. – Как по нотам.
* * *
   «Ничего, – думал Ян, выжимая педаль акселератора, – я его оставил в столе. Или на столе. Просто я очень испугался… Не надо так паниковать. Через час будет самолет в Париж. Ничего. Самое главное, постараться быть спокойным. Как вареная телятина. Или как рисовый пудинг. А почему как пудинг?»
   Ян не успел ответить на этот дурацкий вопрос. Вообще-то в минуты опасности он любил ставить себе дурацкие вопросы и давать на них смешные, но обязательно логические ответы – это давало ему какую-то разрядку. Он не успел ответить себе, потому что пикап, который он обгонял, вдруг резко взял влево, и Пальма затормозил, но пикап по-прежнему тянул влево; раздался хрусткий и тугой удар металла о металл, и Пальма почувствовал, как его машину бросило в кювет… На какое-то мгновение он ослеп, потому что вместо укатанной дороги он увидел красно-бурую, поросшую коричневой травой глыбистую глину, а потом инстинктивно зажмурился, когда серый сук распорол ветровое стекло льдистой пеленой, а после стало тихо… Он не помнил, сколько времени продолжалась тишина. Когда он смог снова соображать и чувствовать, он услышал спокойное урчание мотора и решил, что это была мгновенная галлюцинация, и ничего не случилось, и все будет хорошо, и он открыл глаза. Он увидел совсем другую машину и Хагена, который упирался ему пистолетом в грудь, став на колени на переднем сиденье машины, словно шаловливый мальчишка возле отца, сидевшего за рулем. Только вместо отца сидел штурмбанфюрер Штирлиц, который то и дело поглядывал в зеркальце на Яна. Заметив, что тот открыл глаза, Штирлиц сказал с обычной своей ленивой ухмылкой:
   – Считайте, что первый тур вы проиграли. Сейчас начинается второй: он сложней, а потому интереснее. Не так ли, Хаген?
   – Значительно интереснее, – согласился Хаген.
   – И уберите парабеллум от его груди, – посоветовал Штирлиц, – а то господин Пальма решит, что мы хотим его убить. А ведь мы не собираемся его убивать, не так ли?
   Машина въехала во двор маленького особняка в горах. Ян знал, что этот особнячок принадлежит политической разведке Гиммлера, куда работники фалангистской сегуридад не имели права доступа…
* * *
   – Начнем с самого начала? – спросил Хаген.
   – Что вы считаете началом? – спросил Пальма, осторожно потрогав пальцами марлевую наклейку на лбу.
   – Самым началом я считаю место рождения, дату рождения, имя, – сказал Хаген.
   – Ну, это неинтересно, – ответил Пальма. – В ваших архивах это все зафиксировано не единожды…
   – Нам интересно, чтобы вы все это сказали сами, – сказал Штирлиц. – Не волнуясь, обстоятельно, припоминая детали, имена друзей и врагов…
   – Ян Пальма, гражданин Латвии, рожден 21 мая 1910 года в поместье Клава Пальма, чрезвычайного и полномочного посла Латвии… Если можно, дайте мне таблетку пирамидона, у меня раскалывается голова.
   – Сейчас я попрошу, – сказал Хаген. – И воды, видимо?
   – Лучше глоток тинто, самого сухого.
   – По-моему, в университете у вас красное вино было непопулярно? – спросил Штирлиц, пока Хаген, подойдя к двери, отдавал распоряжение. – Более популярной была красная идеология?
   – В университете у нас было популярно виски, – ответил Пальма, поморщившись, и снова осторожно потрогал лоб, рассеченный в аварии. – Это активнее, чем вино и даже чем идеология…
   – Погодите, погодите, – сказал Хаген, садясь верхом на свой стул, – мы рано перешли на университет. А ваша жизнь у отца в Индии? Ваша дружба с йогами?
   – Он тогда был ребенком, – сказал Штирлиц, – а нас интересует начало его зрелости. А зрелость вам дал университет, нет?
   – А меня больше интересует, как он угонял наш «мессершмитт» и убил Уго Лерста! – сказал Хаген.
   – Погодите, дружище, – Штирлиц нахмурился. – Начнем по порядку – с университета.
   – Все равно. Зрелость, Уго Лерст, университет, ваш «мессершмитт»… Только разговаривать я сейчас не смогу, – тихо сказал Пальма.
   – Вы хотите заявить протест по поводу похищения? – спросил Хаген.
   – Я понимаю, что это бесполезно, – ответил Пальма, – просто голова раскалывается. Дайте мне полежать, что ли, пока не пройдет дурнота…
   – Бросьте вы разыгрывать комедию!
   – Погодите, Хаген, – сказал Штирлиц. – Он же пепельный совсем…
* * *
   «Небо тогда тоже было пепельным, – подумал Ян, лежа на узенькой софе в комнате без мебели. Окно было зарешечено изнутри и забрано плотными деревянными ставнями снаружи. – Пепельное небо у нас бывает ранней весной или в самом конце зимы… Когда же это было точно? Семнадцатого? Или девятнадцатого? Раньше дата считалась со дня, а теперь время так быстролетно, что от даты нам остается лишь год… Изредка месяц. Но это был март. Или февраль?..»

   Рига, 1934

   Небо и вправду было пепельным. Оно было одного цвета с песчаными дюнами, с морем, и поэтому трудно было догадаться, рассвет сейчас или сумерки. И небольшая вилла тоже казалась пепельной, словно бы рисованной размытой акварелью в манере северонемецких мастеров конца восемнадцатого века, и эта иллюзия ушедшего века была бы абсолютной, если бы в доме не гремел джаз, время от времени разрезавшийся высоким, серебряным звуком горна. Двое выпускников университета – Гэс Петерис и Курт Ванг, сидевшие на застекленной веранде, разглядывали танцующих, отхлебывая пиво из грубых глиняных кружек.
   – Как лихо оттанцовывает Пальма! – сказал Ванг. – Скотина…
   – Зачем так грубо? – улыбнулся Петерис.
   – А я люблю его.
   – В самом деле?
   – В самом деле… А ты?
   – Завидую. Я завидую ему. Но очень добро, без зла. Порой с недоумением.
   – Почему?
   – Так… Не интересуется женщинами, а они летят к нему, как мотыльки на огонь; не умеет фехтовать, а выигрывает бои; посещает ваш дискуссионный кружок, а кутит на те деньги, которые ему присылает чрезвычайный и полномочный папа.
   – Это хорошо или плохо?
   – Занятно. Вообще-то он может позволять себе оппозиционность. Папа переводит ему столько денег, что не страшно побаловаться оппозицией.
   – Будь себе на здоровье и ты оппозиционером…
   – Я не могу. Мне никто не переводит денег. Я должен быть с клубом, а не против него…
   – Сильные мира сего не всегда состоят в одном клубе, – сказал Ванг.
   – Клуб против клуба – это не страшно; страшно, когда в клубе сильных появляется отступник.
   – Ту убежден, что клуб не прощает отступничества?
   – Конечно. Во всяком случае, я так думаю.
   – Но ты еще не член нашего клуба, – заметил Ванг. – Я желаю тебе вступить в наш проклятый, скучный и дряхлый клуб как можно скорее. Ты его видишь снаружи, и он кажется тебе прекрасным, а мы рождены в нем и знаем, что он такое изнутри.
   – Ну и что же он такое изнутри? Объясни мне, плебею, ты – сын министра.
   – Я не силен в словесной агитации. У тебя крепкие челюсти, ты войдешь в клуб: нашим старикам нужны свежие кадры.
   К Петерису подошла девушка, опустилась перед ним на колени и сказала:
   – Повелитель, я больше не могу без вас.
   – Ну уж и не можешь, – вздохнул Петерис, поднимаясь. – Пошли попляшем, только напомни, как тебя зовут…
   Он поднялся, и девушка поднялась, и они ушли к танцующим, а к Вангу, появившись из-за шторы, приблизился горбун, прижимавший к груди маленький серебряный горн.
   – Знаете, – сказал он, – я могу продержать гамму туда и обратно семьдесят три секунды.
   – Это прекрасно. Молодчина.
   – Сыграть?
   – Сыграйте, отчего ж не сыграть.
   – Сейчас. Я должен постоять минуту с закрытыми глазами и сосредоточиться. Сейчас.
   И горбун, по-прежнему не открывая глаз, заиграл – серебряно и нежно – тонкую и чистую гамму, и звук, таинственно извлекаемый им из маленького горна, перекрыл рев джаза и пьяные голоса танцующих в холле.
   …«Как же звали французскую стерву, которая тогда со мной танцевала? – вспоминал Ян, наблюдая, как в тонком солнечном луче, пробивавшемся сквозь ставни, медленно плавала пылинка, похожая на рисунок планеты из учебника астрономии. – Будет совсем смешно, если из-за этой катастрофы у меня отшибет память… Бедный Юстас… Ему сейчас труднее, чем мне. Вообще, самое трудное – это ощущение собственного бессилия. А ту французскую стерву звали, между прочим, по-русски – Надя».
   – Хорошо бы, – сказала тогда Надя, перестав танцевать, – чтобы этот трубач дудел раздетым.
   – Он артист, – ответил Ян. – Он замечательный артист.
   – Какой он артист? Трубач…
   – Трубач тоже артист.
   – Ты ничего не понимаешь, – засмеялась Надя. – Артист – это который говорит на сцене, а трубач только делает «ду-ду». Большие легкие – это ведь не талант…
   Кто-то закричал:
   – Цыгане, друзья, цыгане!
   Все бросились в парк. Четыре старые, громоздкие кибитки остановились на асфальтовой дороге, которая пролегла сквозь туманный парк.
   Цыгане вылезли из своих кибиток. Одеты они были подчеркнуто элегантно: в смокингах, полосатых серых брюках; колдовски растрескивая колоды новых холодных карт, шли они навстречу обитателям старинной виллы, и кто-то из них уже пел гортанную песню, наигрывая на банджо; маленькие девочки танцевали с медлительными повадками старух; и все это показалось тогда Яну Пальма таким же нереальным, рисованным, далеким и зыбким, словно рассветный парк и деревья, смотревшиеся как бы сквозь папиросную бумагу.
   Девочка лет тринадцати, разглядывая линии на ладони Ванга, который шел вместе с Яном и Петерисом, быстро говорила:
   – Ах, как много вы повидали любви и несчастья, дружбы и предательства! Вы познали богатство и нужду, вы так много работали в жизни…
   Пальма не выдержал, захохотал в голос, упал – по-клоунски – на газон, закричал:
   – Слушайте все! Наш Ванг, тепличный сын министра, много трудился и познал нужду!
   Петерис обернулся к Пальма и сказал негромко:
   – Она же работает, зачем ты?
   – Прости. Ты прав. Прости. Держи, – Ян поднялся и протянул цыганке монету, – это тебе.
   – Я вам еще не гадала, – ответила девчушка. – Я говорю правду этому господину: я же читаю правду по линиям его руки…
   – Прости его, – сказал Гэс Петерис, – ты хорошо гадаешь, не сердись на моего друга, просто он очень весел сегодня, он не хотел тебя обидеть… Погадай Вилциню, он ждет…
   И они пошли по газону: высокий Вилцинь и маленькая цыганка, которая вела его за руку, а вернее даже не за руку, а за указательный палец, и все время забегала вперед, чтобы заглянуть ему в глаза…
   Петерис долго смотрел вслед ушедшим, а потом обернулся к Вангу:
   – Куда ты?
   – Меня определили в министерство иностранных дел – это наша семейная традиция…
   – А ты, Ян?
   – Черт его знает. Что у тебя, Петерис?
   – Я уезжаю в Индию, в консульство, – ответил Петерис.
   – За рыцарскими шпорами?
   – Почему бы нет?
   – Сейчас не дают золотых шпор за выдающиеся заслуги. Только позолоченные.
   – Меня устроят и позолоченные.
   – Помогай британцам сажать в тюрьму побольше индусов, и тебе очень скоро выдадут шпоры, которые открывают двери нашего клуба.
   – Кому-то ведь надо сажать в тюрьму. Своим рождением ты лишен этой необходимости, Ян.
   – Снова ты ему завидуешь? – спросил Ванг, задумчиво прислушиваясь к цыганской песне.
   – Слушай, Гэс, – предложил Пальма, – хочешь, я дам тебе рекомендательные письма в Индию, а ты мне взамен пришлешь оттуда хорошо отделенную голову бунтаря, а?
   – Мне нужны рекомендательные письма, но мои успехи в боксе больше, чем твои, Ян, и если я тебя ударю, ты упадешь…
   – Не сердись. Я проверял, до какой меры ты подонок. Подонком снова оказался я. Прости.
   – Ты постоянно на всех наскакиваешь, – задумчиво сказал Петерис. – Не могу понять, чего ты хочешь?
   – Сам не могу понять, чего я хочу. Только очень хорошо знаю, чего я не хочу.
   Из дому вышел горбун, протрубил в свой серебряный горн и закричал:
   – Все ко мне! Маргарет дает сеанс сексуального массажа! Все в дом, все в дом!
   Выпускники университета, перешучиваясь, неторопливо двинулись к дому, а Пальма пошел к кибиткам цыган: они рассаживались на траве и доставали из баулов завтрак – бутерброды с ветчиной. Старый цыган поднялся, когда к нему подошел Пальма, и сказал:
   – Вы, верно, против того, чтобы мы здесь перекусили? Но мы недолго, у нас есть приглашение еще в один дом. Это ведь дом господина Пальма? Я не ошибаюсь?
   – Верно. Ешьте себе… Все пьяны, никому ни до кого нет дела. А Пальма к тому же добрый парень.
   – Человек, говорящий о господине Пальма «парень», может быть либо еще более богатым, чем он, либо он должен быть его лакеем.
   – Я – лакей, – хмыкнул Ян, – мы все тут его лакеи…
   – Вы говорите неправду. Лакей никогда не признается в своей профессии.
   На железнодорожной станции было пусто. Где-то было включено радио. Диктор читал последние новости: «В Вене на улицах продолжается перестрелка между коммунистами и национал-социалистскими вооруженными отрядами. Есть жертвы среди мирного населения».
   Пальма долго стучал в окошечко кассы, но никто не отвечал ему: кассир, видимо, спал.
   На привокзальной площади остановился низкий «роллс-ройс». Из машины вышла молодая женщина.
   – Не сердись, – сказала она седому человеку, сидевшему за рулем. – Не надо на меня сердиться.
   – Я не сержусь. Просто я бы очень советовал тебе остаться.
   – Зачем? Для кого?
   – Для меня, Мэри…
   – Это жестоко: делать что-нибудь наперекор себе – даже во имя ближнего. Ты мне сам потом этого не простишь. Неужели тебе приятно быть с человеком, если ты знаешь, что он остается с тобой только из жалости?
   – Если этот человек ты – мне все равно, Мэри.
   – Карл, мужчина временами может быть слабым – это порой нравится женщинам, но он не имеет права быть жалким.
   Мэри помахала рукой человеку, сидевшему за рулем громадной машины, и легко взбежала по ступенькам вокзала. Машина, резко взяв с места, словно присев на задние колеса и напружинившись, сразу же набрала скорость.
   Женщина остановилась за спиной Пальма, который по-прежнему стучал костяшкой указательного пальца в окошко кассы. Наконец окошко открылось.
   – Простите, я отлучился, чтобы сварить себе кофе, – сказал кассир, – все считают, что я сплю в эти утренние часы, а я не сплю, я только часто отхожу за кофе.
   – Лучше бы вы спали, – сказал Пальма.
   – Мне тоже так кажется, – вздохнул кассир, – но мы расходимся во мнении с начальством. Куда вам билет?
   – До Вены.
   – Мы продаем билеты только до наших станций, тем более что в Вену сейчас трудно попасть из-за тамошних беспорядков… Я могу продать билет только до Риги.
   – Я знаю. Это я так шучу…
   Женщина, стоявшая за спиной Пальма, усмехнулась.
   Он обернулся.
   – Кто-то должен смеяться над вашей шуткой, – пояснила она, – кассир, по-моему, член общества по борьбе с юмором.
   – Спасибо, вы меня очень выручили. Вы тоже до Риги?
   – Наверное.
   – Вы убежали от того седого рыцаря?
   Женщина кивнула головой.
   – Я тоже убежал, – сказал Пальма.
   – Все сейчас убегают… От врагов, друзей, от самих себя, от мыслей, глупостей, от тоски, счастья… Все хотят просто жить…
   – Вам бы проповедницей в Армию спасения…
   Подошел поезд. В вагоне было пусто: только Пальма и эта женщина. Они сели возле окна. Туман, лежавший над землей еще час назад, сейчас разошелся. Когда поезд набрал скорость, стало рябить в глазах от резкого чередования цветов: белого и зеленого.
   – Меня, между прочим, зовут Ян.
   – А меня, кстати, зовут Мэри.
   – Почему-то я был убежден, что у вас длинное и сложное имя.
   – А у меня на самом деле длинное и сложное имя: Мэри-Глория-Патриция ван Голен Пейдж.
   – На одно больше, чем у меня, но все равно красиво… Я бы с радостью увидел вас сегодня вечером.
   – Я бы тоже с радостью увидела вас сегодня вечером, если бы у меня не было записи на радио, а вы не уезжали в Вену.
   – Да, про Вену я как-то забыл.
   – А я никогда не забываю про свои концерты, и мне поэтому трудно жить. Зачем вы едете в Вену?
   – Мне нравится, когда стреляют.
   – Хотите попрактиковаться в стрельбе?
   – Позвольте, кстати, представиться: Ян Пальма, политический обозреватель нашего могучего правительственного официоза. Вот моя карточка, позвоните, если я оттуда вернусь, а?
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация