А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Смерть приходит в конце" (страница 7)

   3

   В ту ночь Ренисенб приснился сон. Они с Хеем плыли в ладье усопших в Царство мертвых. Хей стоял на носу ладьи – ей был виден только его затылок. Когда забрезжил рассвет, Хей повернул голову, и Ренисенб увидела, что это не Хей, а Камени. И в ту же минуту нос лодки превратился в голову извивающейся змеи. «Ведь это живая змея, кобра, – подумала Ренисенб, – та самая, что заползает в гробницы, чтобы пожирать души усопших». Ренисенб окаменела от страха. А потом голова змеи оказалась головой женщины с лицом Нофрет, и Ренисенб проснулась с криком:
   – Нофрет! Нофрет!
   Она вовсе не кричала, все это ей приснилось. Ренисенб лежала неподвижно, сердце ее билось, и она твердила себе, что все увиденное – лишь сон. А потом вдруг подумала: «Вот что бормотал Себек, когда убивал змею: «Нофрет… Нофрет…»

   Глава 7
   Первый месяц зимы, 5-й день

   1

   Разбуженная страшным сном, Ренисенб никак не могла уснуть, лишь время от времени на мгновение впадая в забытье. Когда под утро она открыла глаза, предчувствие неминуемой беды уже не оставляло ее.
   Она встала рано и вышла из дому. Ноги сами повели ее, как бывало часто, на берег Нила. Там рыбаки снаряжали большую ладью, и вот, влекомая вперед мощными взмахами весел, она устремилась в сторону Фив. На воде качались лодки с парусами, хлопающими от слабых порывов ветра.
   В сердце Ренисенб что-то пробудилось – какое-то смутное желание, которое она не могла определить. Она подумала: «Я чувствую… Я чувствую…» Но что она чувствует, она не знала. То есть не могла подыскать слов, чтобы выразить свое ощущение. Она подумала: «Я хочу… Но что я хочу?»
   Хотела ли она увидеть Хея? Но Хей умер и никогда к ней не вернется. Она сказала себе: «Я больше не буду вспоминать Хея. Зачем? Все кончено, навсегда».
   Вдруг она заметила, что на берегу стоит еще кто-то, глядя вслед уплывающей к Фивам ладье. Узнав в неподвижной фигуре, от которой веяло горьким одиночеством, Нофрет, Ренисенб была потрясена.
   Нофрет смотрела на Нил. Нофрет одна. Нофрет задумалась – о чем?
   И тут Ренисенб вдруг поняла, как мало они все знают о Нофрет. Сразу приняли ее за врага, за чужую, им не было дела до того, где и как она жила прежде.
   Как, должно быть, Нофрет тяжко, внезапно осознала Ренисенб, очутиться здесь одной, без друзей, в окружении людей, которым она не по душе.
   Ренисенб нерешительно направилась к Нофрет, подошла и встала рядом. Нофрет бросила на нее мимолетный взгляд, потом отвернулась и снова стала смотреть на реку. Лицо ее было бесстрастно.
   – Как много лодок на реке, – робко заметила Ренисенб.
   – Да.
   И, подчиняясь какому-то смутному порыву завязать дружбу, Ренисенб продолжала:
   – Там, откуда ты приехала, тоже так?
   Нофрет коротко рассмеялась – в ее смехе звучала горечь.
   – Отнюдь нет. Мой отец – купец из Мемфиса. А в Мемфисе весело и много забав. Играет музыка, люди поют и танцуют. Кроме того, отец часто путешествует. Я побывала с ним в Сирии, видела город Библ[33]. Я плавала на больших судах в открытом море.
   Она говорила с гордостью и воодушевлением.
   Ренисенб молча слушала, поначалу не очень представляя себе то, о чем рассказывала Нофрет, но постепенно ее интерес и понимание росли.
   – Тебе, должно быть, скучно у нас, – наконец сказала она.
   Нофрет нервно рассмеялась.
   – Здесь сплошная тоска. Только и говорят про пахоту и сев, про жатву и укос, про урожай и цены на лен.
   Ренисенб странно было это слышать, она с удивлением смотрела на Нофрет. И внезапно, почти физически, она ощутила ту волну гнева, горя и отчаяния, которая исходила от Нофрет.
   «Она совсем юная, моложе меня. И ей пришлось стать наложницей старика, спесивого, глупого, хотя и доброго старика, моего отца…»
   Что ей, Ренисенб, известно про Нофрет? Ничего. Что сказал вчера Хори, когда она выкрикнула: «Она красивая, но жестокая и плохая»? «Какой ты еще ребенок, Ренисенб», – вот что он сказал. Теперь Ренисенб поняла, что он имел в виду. Ее слова были наивны – нельзя судить о человеке, ничего о нем не ведая. Какая тоска, какая горечь, какое отчаяние скрывались за жестокой улыбкой на лице Нофрет? Что она, Ренисенб, или кто-нибудь другой из их семьи сделал, чтобы Нофрет чувствовала себя здесь как дома?
   Запинаясь, Ренисенб проговорила:
   – Ты ненавидишь нас всех… Теперь мне понятно почему… Мы не были добры к тебе. Но еще не поздно. Разве не можем мы, ты, Нофрет, и я, стать сестрами? Ты далеко от своих друзей, ты одинока, так не могу ли я помочь тебе?
   Ее сбивчивые слова были встречены молчанием. Наконец Нофрет медленно повернулась.
   Какой-то миг выражение ее лица оставалось прежним – только взгляд, показалось Ренисенб, чуть потеплел. В тиши раннего утра, когда все вокруг дышало ясностью и покоем, Ренисенб почудилось, будто Нофрет чуть оттаяла, будто слова о помощи проникли сквозь неприступную стену.
   Это было мгновение, которое Ренисенб запомнила навсегда…
   Затем постепенно лицо Нофрет исказилось злобой, глаза засверкали, а во взгляде запылали такая ненависть и ожесточение, что Ренисенб даже попятилась.
   – Уходи! – в ярости прохрипела Нофрет. – Мне от вас ничего не нужно. Вы все безмозглые дураки, вот вы кто, все до единого…
   Чуть помедлив, она круто повернулась и быстро зашагала в сторону дома.
   Ренисенб двинулась вслед за ней. Странно, но слова Нофрет вовсе ее не рассердили. Они открыли ее взору черную бездну ненависти и горя, до сих пор ей самой неведомую, и навели на мысль, пока не совсем четкую: как, вероятно, страшно быть во власти таких чувств.

   2

   Когда Нофрет, войдя в ворота, шла через двор, дорогу ей заступила, догоняя мяч, одна из дочерей Кайт.
   Нофрет с такой силой толкнула девочку, что та растянулась на земле. Услышав ее вопль, Ренисенб подбежала и подняла ее.
   – Разве так можно, Нофрет! – упрекнула Ренисенб. – Смотри, она ушиблась. У нее ссадина на подбородке.
   Нофрет резко рассмеялась.
   – Значит, я все время должна думать о том, чтобы ненароком не задеть одно из этих избалованных отродьев? С какой стати! Разве их матери считаются с моими чувствами?
   Услышав плач дочери, из дома выскочила Кайт. Она подбежала к девочке и, взглянув на ее личико, повернулась к Нофрет.
   – Ах ты змея! Злыдня проклятая! Подожди, мы еще расправимся с тобой! – И изо всех сил ударила Нофрет по лицу.
   Ренисенб вскрикнула и перехватила ее руку, предупреждая второй удар.
   – Кайт! Кайт! Что ты делаешь, так нельзя.
   – Кто сказал, что нельзя? Берегись, Нофрет. В конце концов, нас здесь много, а ты одна.
   Нофрет не двигалась с места. На щеке у нее алел четкий отпечаток руки Кайт. Возле глаза кожа была рассечена браслетом, что был у Кайт на запястье, и по лицу текла струйка крови.
   Но что поразило Ренисенб – это выражение лица Нофрет. Да, поразило и напугало. Нофрет не рассердилась. Наоборот, взгляд у нее был почему-то торжествующим, а рот снова растянулся, как у разозлившейся кошки, в довольной усмешке.
   – Спасибо, Кайт, – сказала она. И вошла в дом.

   3

   Что-то мурлыча про себя и полузакрыв глаза, Нофрет позвала Хенет.
   Хенет прибежала, остановилась пораженная, заохала… Нофрет велела ей замолчать.
   – Разыщи Камени. Скажи ему, чтобы принес палочку, которой пишут, чернила и папирус. Нужно написать письмо господину.
   Хенет не сводила глаз со щеки Нофрет.
   – Господину?.. Понятно… – И, не выдержав, спросила: – Кто это сделал?
   – Кайт, – тихо улыбнулась Нофрет, вспоминая происшедшее.
   Хенет покачала головой, цокая языком.
   – Ах, как дурно, очень дурно… Об этом обязательно надо сообщить господину. – Она искоса поглядела на Нофрет. – Да, Имхотепу следует об этом знать.
   – Мы с тобой, Хенет, мыслим одинаково… – ласково произнесла Нофрет. – Я тоже думаю, что господину следует об этом знать.
   Она сняла со своего полотняного хитона оправленный в золото аметист[34] и сунула его в руку Хенет.
   – Мы с тобой, Хенет, всем сердцем печемся о благополучии Имхотепа.
   – Нет, я этого не заслужила, Нофрет… Ты чересчур великодушна… Такой прекрасной работы вещица!
   – Имхотеп и я, мы оба ценим преданность.
   Нофрет улыбалась, по-кошачьи щуря глаза.
   – Приведи Камени, – сказала она. – И сама приходи вместе с ним. Вы с ним будете свидетелями того, что произошло.
   Камени явился без большой охоты, хмурый и недовольный.
   – Ты не забыл, что тебе велел Имхотеп перед отъездом? – свысока обратилась к нему Нофрет.
   – Нет, не забыл.
   – Сейчас настало время, – продолжала Нофрет. – Садись, бери чернила и палочку и пиши, что я скажу. – И, поскольку Камени все еще медлил, нетерпеливо добавила: – То, что ты напишешь, ты видел собственными глазами и слышал собственными ушами, и Хенет тоже подтвердит все, что я скажу. Письмо следует отправить немедленно и никому про него не говорить.
   – Мне не по душе… – медленно возразил Камени.
   – Я не собираюсь жаловаться на Ренисенб, – метнула на него взгляд Нофрет. – Она глупое и жалкое создание, но от нее я обид не видела. Тебе этого довольно?
   Бронзовое лицо Камени запылало.
   – Я об этом и не думал…
   – А по-моему, думал, – тихо сказала Нофрет. – Ладно, приступай к выполнению своих обязанностей. Пиши.
   – Пиши, пиши, – вмешалась Хенет. – Я очень огорчена тем, что произошло, очень. Имхотепу непременно следует об этом знать. Пусть справедливость восторжествует. Как ни трудно, но человек обязан выполнять свой долг. Я всегда так считала.
   Нофрет рассмеялась ласковым смехом:
   – Я в этом не сомневалась, Хенет. Ты неизменно выполняешь свой долг! И Камени будет делать свое дело. Я же… я буду поступать, как мне хочется…
   Но Камени все еще медлил. Лицо у него было мрачное, почти злое.
   – Не нравится мне это, – повторил он. – Нофрет, лучше бы тебе не спешить и сначала подумать.
   – Ты смеешь говорить это мне?
   Ее тон задел самолюбие Камени. Он отвел взгляд, лицо его окаменело.
   – Берегись, Камени, – тихо произнесла Нофрет. – Имхотеп полностью в моей власти. Он слушается меня и… пока тобой доволен… – Она многозначительно умолкла.
   – Ты мне угрожаешь, Нофрет? – спросил Камени.
   – Возможно.
   Мгновение он со злостью смотрел на нее, затем склонил голову.
   – Я сделаю, что ты скажешь, Нофрет, но, думаю, тебе придется об этом пожалеть.
   – По-моему, это ты угрожаешь мне, Камени…
   – Я предупреждаю тебя…

   Глава 8
   Второй месяц зимы, 10-й день

   1

   День шел за днем, и Ренисенб порой казалось, что она живет как во сне.
   Дальнейших робких попыток подружиться с Нофрет она не предпринимала. Теперь она ее боялась. В Нофрет было что-то такое, чего Ренисенб не могла понять.
   С того дня, когда произошла ссора во дворе, Нофрет изменилась. В ней появилась какая-то странная удовлетворенность, ликование, которые были непостижимы для Ренисенб. Иногда ей думалось, что смешно и глупо считать Нофрет глубоко несчастной. Нофрет, казалось, была довольна собой и всем, что ее окружало.
   А в действительности все вокруг Нофрет изменилось, и определенно не в ее пользу. В первые дни после отъезда Имхотепа Нофрет намеренно, по мнению Ренисенб, сеяла вражду между членами их семьи и преуспела в этом.
   Теперь же все в доме объединились против пришелицы. Прекратились ссоры между Сатипи и Кайт. Сатипи перестала ругать вконец растерявшегося Яхмоса. Себек стих и хвастался куда меньше. Ипи стал вести себя более уважительно к старшим братьям. В семье, казалось, воцарилось полное согласие, но оно не принесло Ренисенб душевного спокойствия, ибо породило стойкую скрытую неприязнь к Нофрет.
   Обе женщины, Сатипи и Кайт, больше с ней не ссорились – они ее избегали. Не затевали с Нофрет разговоров и, как только она появлялась во дворе, тотчас подхватывали детей и куда-нибудь удалялись. И в то же время в доме стали случаться мелкие, но странные происшествия. Одно льняное одеяние Нофрет оказалось прожженным чересчур горячим утюгом, а другое запачкано краской. За ее одежды почему-то цеплялись колючки, а возле кровати нашли скорпиона[35]. Еда, которую ей подавали, была то чересчур переперчена, то в нее вовсе забывали положить специи. А однажды в испеченном для нее хлебе очутилась дохлая мышь.
   Это было тихое, мелочное, но безжалостное преследование – ничего очевидного, ничего такого, к чему можно было бы придраться, – одним словом, типичная женская месть.
   Затем, в один прекрасный день, старая Иза призвала к себе Сатипи, Кайт и Ренисенб. За креслом Изы уже стояла Хенет, качая головой и заламывая руки.
   – Чем, мои умные внучки, – спросила Иза, вглядываясь в женщин с присущим ей ироническим выражением на лице, – объяснить, что одежды Нофрет, как я слышала, испорчены, а ее еду нельзя взять в рот?
   Сатипи и Кайт улыбнулись. Улыбка их отнюдь не грела душу.
   – Разве Нофрет тебе жаловалась? – спросила Сатипи.
   – Нет, – ответила Иза и сдвинула набок накладные волосы, которые она носила даже дома. – Нет, Нофрет не жаловалась. Вот это-то меня и беспокоит.
   – А меня нет, – вскинула свою красивую голову Сатипи.
   – Потому что ты дура, – заметила Иза. – У Нофрет вдвое больше ума, чем у каждой из вас…
   – Посмотрим, – усмехнулась Сатипи. Она, по-видимому, пребывала в хорошем настроении и была довольна собой.
   – Зачем вы все это делаете? – спросила Иза.
   Лицо Сатипи отвердело.
   – Ты старый человек, Иза. Не хотелось бы говорить с тобой непочтительно, но то, чему ты уже не придаешь значения, остается важным для нас, ибо у нас есть мужья и малые дети. Мы решили взять дело в свои руки и наказать женщину, которая пришлась нам не ко двору и не по душе.
   – Отличные слова, – сказала Иза. – Отличные. – Она хихикнула. – Только не все годится, что говорится.
   – Вот это верно и умно, – вздохнула Хенет из-за кресла.
   Иза повернулась к ней:
   – Хенет, что говорит Нофрет по поводу происходящего? Ты ведь знаешь. Все время крутишься при ней.
   – Так приказал Имхотеп. Мне это противно, но я обязана выполнять волю господина. Не думаешь же ты, я надеюсь…
   – Мы все это знаем, Хенет, – прервала ее нытье Иза. – Что ты всем нам предана и что тебя мало благодарят. Я спрашиваю, что говорит по этому поводу Нофрет?
   – Она ничего не говорит, – покачала головой Хенет. – Только улыбается.
   – Вот именно. – Иза взяла с блюда, что стояло у ее локтя, ююбу[36], внимательно осмотрела и только потом положила себе в рот. А затем вдруг резко и зло сказала: – Вы дуры, все трое. Власть на стороне Нофрет, а не на вашей. Все, что вы делаете, ей только на руку. Могу поклясться, что ваши проделки даже доставляют ей удовольствие.
   – Еще чего, – возразила Сатипи. – Нофрет одна, а нас много. Какая у нее власть?
   – Власть молодой красивой женщины над стареющим мужчиной. Я знаю, о чем говорю. – И, повернув голову, Иза добавила: – И Хенет понимает, о чем я говорю.
   Верная себе Хенет принялась вздыхать и заламывать руки.
   – Господин только о ней и думает. Что естественно, вполне естественно в его возрасте.
   – Иди на кухню, – приказала Иза. – И принеси мне фиников и сирийского вина. Да еще меду.
   Когда Хенет вышла, старуха сказала:
   – Я чувствую, что замышляется что-то дурное, нутром чую. И всем этим заправляешь ты, Сатипи. Так будь же осторожна, коли считаешь себя умной. Не лей воду на чужую мельницу! – И, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза. – Я вас предупредила – теперь уходите.
   – Власть на стороне Нофрет, еще чего! – тряхнула головой Сатипи, когда они очутились возле водоема. – Иза уже такая старая, что в голову ей приходят совсем несуразные мысли. Власть на нашей стороне, а не у Нофрет. Не будем делать ничего такого, что дало бы ей возможность жаловаться на нас – чтобы никаких доказательств. И тогда скоро, очень скоро она пожалеет, что вообще приехала сюда.
   – Какая ты жестокая! – воскликнула Ренисенб.
   Сатипи изумилась:
   – Не притворяйся, будто любишь Нофрет, Ренисенб.
   – А я и не притворяюсь. Но в тебе столько злости!
   – Я забочусь о моих детях и о Яхмосе. Я не из тех, кто терпит оскорбления. У меня есть чувство собственного достоинства. И я с удовольствием бы свернула этой женщине шею. К сожалению, это нелегко сделать. Можно навлечь на себя гнев Имхотепа. Но, по-моему, кое-что придумать можно.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация