А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Право на поединок" (страница 18)

   Эврих отыскал в куче речной гальки лёгкий пористый камень, расколол его, выгладил о твёрдый бок валуна и принялся сосредоточенно тереть колено, время от времени макая камешек в воду. Ни ему, ни Волкодаву не захотелось сразу возвращаться на постоялый двор, и они отправились к реке. Там их скоро отыскал Мыш, победоносно разделавшийся с кнутом. Ушастый зверёк сел на камень над краем глубокой ямы, оставленной схлынувшим наводнением, и стал смотреть в воду. В яме, прогретой солнцем, успели завестись головастики. Мыш следил за ними несытым взором охотника, но в воду не лез. Созерцание увлекло его, он возился и переступал на облюбованном камне. Плоский булыжник держался непрочно и в конце концов с плеском опрокинулся в воду. Зверёк поспешно взлетел, оскорблённо чихнул вслед шарахнувшимся головастикам, и перебрался на камень поосновательнее. И оттуда, блюдя достоинство, стал коситься по сторонам и делать вид, будто съедобные обитатели ямы его нисколько не интересовали. Волкодав улыбнулся, наблюдая за ним. Обсохшая галька была рыжевато-белёсой, одинаковой и неинтересной. Под водой же переливалась, как многоцветная яшма.
   Учёный аррант между тем убедился, что скорее сдерёт кожу до мяса, чем избавится от глубоко въевшихся чернил. Он с сожалением отложил пористый камень и подставил солнцу колено, ставшее гладким на ощупь и очень чувствительным. Несколько дней Эврих будет как нарочно задевать им все углы и попадать под хлещущие ветки кустов.
   – Ты знаешь, – задумчиво глядя на неистребимые остатки чёрных потёков, сказал он Волкодаву, – когда я был маленьким, мне только и говорили, какой я рассеянный и нерадивый. Я дружил с одним парнишкой во дворе, он учился грамоте у другого учителя. Однажды я сидел и ждал, пока его отпустят, чтобы пойти вместе играть. Он вышел, и я увидел, что у него все пальцы в чернилах. И знаешь, что я подумал?…
   Волкодав открыл рот впервые с тех пор, как они вышли из дома наместника, и сказал:
   – Что этот мальчишка был ещё нерадивей тебя.
   Эврих довольно расхохотался:
   – А вот и нет! Я подумал: вот поистине старательный ученик! Внимательный и усидчивый!… Куда мне до него!…
   Волкодав опять улыбнулся. Что особо смешного было в детском воспоминании арранта, он, надо сказать, не особенно понимал. У него были совсем другие воспоминания. Но вот то, что Эврих так с ним разоткровенничался, поистине дорогого стоило. Обычно он до таких разговоров не снисходил, памятуя, что судьба навязала ему в спутники дремучего дикаря, из которого вряд ли удастся вытесать человека.
   Наверное, решил про себя Волкодав, ему тоже тяжко было вспоминать Канаона…
   Он услышал, как наверху, за кромкой берегового откоса, прошуршала трава, и повернулся почти одновременно с Мышом. Над обрывом появился светлоголовый отрок; Волкодав ещё раньше видел его среди приехавших с Кавтином и по вышивке на одежде определил в нём раба. Отрок сбежал вниз по тропинке и, кланяясь, подошёл. Он держал в руке лоскут берёсты: нарлаки, как и другие соседние с ними народы, использовали дармовую берёсту для каждодневных записей, которые не предполагалось хранить.
   – Господин, – обратился к Эвриху раб. При этом он почему-то опасливо косился на Волкодава. – Мой хозяин, благородный Кавтин, сын Кавтина Ста Дорог, велел разыскать тебя и передать это письмо. И ещё он велел сказать такие слова… Умоляю, не гневайтесь на меня, это не мои слова, это слова моего хозяина, да согреет его Священный Огонь… Он велел сказать: попроси достойного арранта прочесть… ой, только не гневайтесь и не бейте меня… попроси достойного арранта прочесть веннскому ублюдку это письмо, да чтобы растолковал тупоумному варвару всё то, чего тот не поймёт…
   Мальчишка сунул Эвриху свёрнутую берёсту, всхлипнул и бухнулся на колени:
   – Мой благородный хозяин велел дождаться ответа…
   Эврих не стал разворачивать письмо, а просто протянул его Волкодаву. Венн порвал нитку, которой оно было завязано. Мыш сейчас же заметил у него в руках нечто несомненно интересное, вспорхнул на плечо и тоже уставился в неровно нацарапанные строчки.
   Кавтин писал по-саккаремски. Он всё-таки был купеческим сыном, а первейшими путешественниками и торговцами на свете считали аррантов, мономатанцев и саккаремцев. Потому-то любой уважающий себя купец должен был в совершенстве уметь вести торг, составлять долговые расписки и материться на каждом из этих трёх языков.

   Подлый убийца моего брата, ты не можешь занимать место среди мужчин, – гласило письмо. – Ибо ты не мужчина в сердце своём. Кавтин, сын Кавтина, обращает против тебя эту хулу и говорит тебе так: если ты от кого-нибудь когда-нибудь слышал о чести, завтра на рассвете ты будешь ждать меня за околицей, там, где кондарский тракт встречается с дорогой на юг, а гостеприимство, которые я простёр над тобой, не зная, кто ты есть на самом деле, утрачивает законную силу. Если ты не придёшь, я ославлю тебя под кровом каждого дома, где мне доведётся бывать, и люди узнают, что ты именно таков, как о тебе было сказано. Ты более не сможешь произносить клятву и свидетельствовать ни о мужчине, ни о женщине. А если ты явишься, я убью тебя в поединке и велю закопать твоё тело в гальку между берегов Ренны, ибо это место не принадлежит ни воде, ни суше, и труп негодяя не осквернит ни одну из стихий.
   Кавтин, брат Канаона.

   Добравшись до последней строки, Волкодав передал письмо Эвриху. Тот вопросительно посмотрел на него, венн кивнул, и Эврих начал читать. На первых же словах подвижное лицо учёного так и вытянулось.
   – Клянусь рубахой Прекраснейшей, сгоревшей во время поспешного бегства!… – воскликнул он и резким движением поджал под себя ноги. Естественно, тут же чиркнув по мелким камешкам коленом, нежным после оттирания. -…И подолом, который Она замарала в дерьме!… – добавил он, потирая оцарапанное место.
   – Ты читай, читай, – хмыкнул Волкодав. – Тебе ещё объяснять мне, что там написано.
   Он мельком глянул на юного раба. Тот, видно, знал, о чём было письмо, пускай даже не до подробностей. Жалко было смотреть, как его ломало от страха. Не иначе, ждал колотушек.
   – Вот это да!… – сказал наконец Эврих. Он был гораздо грамотнее Волкодава и справился с письмом быстрее него. – И ты что же?… Пойдёшь?…
   – Передай своему хозяину, – сказал Волкодав отроку, – что слово «честь» по-саккаремски пишется через «ку», а не через «кай». Запомнил?
   Тот не поверил своим ушам:
   – А… что ему ещё передать, господин?…
   Венн равнодушно пожал плечами.
   – Это всё. Только это и передай.

   Мальчишка-раб, кланяясь и пятясь, отступил на десяток шагов, потом повернулся и убежал наверх по тропе. Эврих проводил его взглядом.
   – Ты что, в самом деле… – начал он, но Волкодав вскинул ладонь, и аррант поспешно умолк. Венн же прислушался и вскоре услышал то, чего ожидал. Звонкий хлопок затрещины и плачущий голос отрока. Волкодав так и знал, что Кавтин ожидал ответа где-то поблизости, желая получить его как можно скорей. Мыслимое ли дело усидеть под крышей, когда речь шла о вызове на поединок!… Волкодав повернулся к учёному и проворчал:
   – Сейчас сюда прибежит, голову мне отрывать.
   Эврих осторожно спросил:
   – Ты ведь не хочешь с ним драться?
   – Не хочу, – кивнул Волкодав.
   – Если я правильно понимаю, – замялся аррант, – те слова, что он обратил против тебя, суть непроизносимые речи, которые ваш закон велит смывать только кровью?
   – Может, и велит, – поглядывая наверх, сказал Волкодав. – Только не наш закон, а сегванский.
   Он щурил слезившиеся глаза, но в остальном казался совершенно спокойным, и учёный ощутил укол любопытства.
   – А у вас, – спросил он, – как принято отвечать на такое?
   – У нас, – проворчал Волкодав, – говорят «сам дурак».
   Над кромкой откоса возник тёмный против солнца силуэт стремительно шагавшего Кавтина. Венн отлично знал, что означала его напряжённая, чуточку деревянная походка. У парня росли за плечами чёрные крылья, а перед глазами плавали клочья и сполохи, он не смотрел ни вправо, ни влево, ни под ноги. Нарлаки, как и сольвенны, нечасто уже вспоминали кровную месть. Прошли времена древней Правды, доподлинно ведавшей, кто именно в большой семье должен был принять на себя долг за гибель сородича. И с кого следовало спрашивать ответа в виновном роду. Отодвинулись в прошлое времена, когда каждый знал: не трогай соседа, не то как бы не пришлось отдуваться лучшему в твоём собственном роду! Теперь шли на поклон к государю либо наместнику – оборони, рассуди. Не просто шли – с подарочком. И боялись не справедливости, а судьи. Только в глухих углах ещё жили так, как, по мнению Волкодава, надлежало жить людям.
   Он снова посмотрел на приближавшегося Кавтина. Возмечтал, значит, сам отквитаться за брата. Так возмечтал, что переступил ради отмщения даже через материнское слово. Ишь несётся, чуть дым из-под ног не валит. Ему ли, хотя бы и против родительской воли, призывать на суд какого-то варвара! Он его сам, своей рукой в землю вколотит… Между прочим, соотчичи Волкодава считали попросту неприличным идти разбираться с обидчиком в таком состоянии. Месть, полагали они, следовало вершить на трезвый рассудок… Хотя бы затем, чтобы гнев не испортил решительного удара.
   Кавтин два раза чуть не подвернул ногу, спускаясь по крутой узкой тропинке. Выглядел он так, словно ему плеснули в лицо кипятку: красные и белые полосы по щекам. Он остановился, не дойдя пяти шагов до сидевшего Волкодава. Негнущейся рукой выдрал из ножен меч. Отстегнул ножны и швырнул их прочь, сильнее и дальше, чем требовалось. Приложил рукоять к левой стороне груди, потом ко лбу – и обратил подрагивающий клинок в сторону венна. Так приветствуют врага, вызывая на немедленный поединок до смерти.
   – Во имя Девяти Скал, свалившихся прямо на!… – воскликнул Эврих и собрался вскочить. С верхушки нагретого солнцем валуна уже доносилось ворчание Мыша, воинственно поднявшего крылья.
   Волкодав отвернулся от Кавтина и бросил камешек в воду.
   – Ты!… – произнёс юный нарлак. – Вставай и дерись!…
   Голос его звенел и срывался от напряжения.
   – А я не хочу, – сказал Волкодав.
   – Опомнись, благородный Кавтин, – начал Эврих. – Лучше послушай меня. Твоя досточтимая матушка…
   Однако Кавтин уже миновал грань, когда человек ещё доступен разумному убеждению. Он не то что не стал слушать Эвриха – он его попросту не услышал. Он его вообще едва замечал.
   – Тогда защищайся или умри! – выкрикнул он. Его меч из нарядной дорогой стали свистнул над головой, вычерчивая безукоризненную дугу. Не всякий купеческий сын разбирался в оружии, не говоря уж про то, чтобы уметь им владеть. Не всякий, предпочитая платить надёжной охране, упражнялся с дюжими молодцами из домашнего войска. Кавтин, вслед отцу и старшему брату, более всего доверял собственной вооружённой руке. И уже имел несколько случаев убедиться, что не зря проливал по семи потов, оттачивая сноровку… Солнце вспыхнуло на опускавшемся лезвии, и юноша успел насладиться мгновением яростного торжества. Убийца брата был почти уже мёртв. Ничто, кроме этого, значения не имело.
   …Кавтин мог бы поклясться, что венн не прикасался к нему. Он даже не встал… ну, может, чуть приподнялся… да удосужился наконец повернуть голову. Каким образом это объясняло тот ветер, который вдруг подхватил Кавтина и неудержимо повлёк его мимо?… Молодой нарлак косо пробежал несколько шагов, тщетно силясь вернуть равновесие: голова, плечи, руки с мечом летели непонятно куда, ноги подгибались и не поспевали. Наконец он весьма неудобно упал на левую руку, так, что удар отдался в ключице, а ладонь пребольно вспахала острые камешки.
   Голос венна достиг его слуха:
   – Я же сказал, что не хочу с тобой драться!
   – Вложи меч в ножны, Кавтин, – снова попытался воззвать к разуму учёный аррант. – Давай лучше побеседуем. Боги свидетелями: ты на многое должен…
   Но к этому времени молодой нарлак поднялся на ноги, и доводы Эвриха пропали впустую. Кавтин молча рванулся к сидевшему Волкодаву, зоркий, напряжённый, готовый поймать любое его движение – и прекратить это движение навсегда. Венн хмуро смотрел, как он приближался, как летела у него из-под ног белёсая галька. На сей раз Кавтин вроде бы заметил мелькнувшие руки. Потом он увидел блестящую поверхность воды и головастиков, юрко плававших в глубине. Его меч вспорол гладкую воду, откроив прозрачный ломоть, тотчас рассыпавшийся веером брызг. Кавтин ещё попробовал извернуться, но это было уже не в человеческих силах. Ну разве что ухнул в воду не головой, а спиной и плечом.
   Пока он отплёвывался, ещё не успев осознать унижение и умереть от него, неодолимая сила схватила его за шиворот и одним рывком выдернула из воды на сухое. Кавтин мало что видел из-за прилипших к лицу волос, но попытался вслепую отмахнуться мечом. Вот это он сделал зря. Меч тут же вышибло из ладони, а его, едва утвердившегося на ногах, швырнуло обратно в яму с водой.
   Мыш сорвался с валуна и с торжествующим криком бросился подобрать головастика, выплеснутого на камни. Возня Волкодава с нарлаком его нисколько не занимала. Зверёк отлично понимал, когда его хозяину требовалась помощь, когда не требовалась.
   Во второй раз Кавтину пришлось вылезать из воды самому.
   – Остыл? – поинтересовался венн. Он сильно щурился, и купеческому сыну его прищур сперва показался насмешливым. Молодой нарлак всмотрелся, стараясь отдышаться и подыскивая достойный ответ, и вдруг заметил, что у венна был просто какой-то непорядок с глазами. Солнечный свет явно мучил его. Венн же сказал тоном приказа: – Сядь!
   Некоторое время Кавтин упрямо стоял, глядя на книгочея-арранта, любопытно вертевшего в руках отобранный у него меч. До сих пор Кавтин никому постороннему не позволял касаться оружия. Так велела древняя честь, и юноша держался её, хотя о воинском Посвящении ему, опоре семьи, приходилось только мечтать.
   – Не тронь! – хрипло, с ненавистью сказал он арранту. У него хватило ума не броситься безрассудно. Успел понять: ничего хорошего не получится.
   – Да пожалуйста, – передёрнул плечами аррант. Вытер мокрый клинок узорчатым краем рубахи (Попробовал бы Солнечным Пламенем, новую пришлось бы шить! – хмыкнул про себя Волкодав), сходил за ножнами, убрал в них меч и положил возле ноги.
   – Сядь! – повторил венн. И Кавтин сел. Просто потому, что, начни он упорствовать, добился бы только худшего унижения. Мокрая одежда липла к телу, ветерок тянул в спину холодом. Юноша смотрел на Волкодава, однако заговорил с ним аррант.
   – Как дела у Иннори? – спросил он неожиданно. И пояснил: – Я навещал его нынче рано утром, но он ещё спал.
   Кавтин даже вздрогнул. Мысль о беспомощном младшем брате словно откуда-то вытянула его.
   – Малыш попросил свои иголки и нитки… – с удивлением услышал он свой собственный голос.
   – Я думаю, осенью он снова будет ходить, – улыбнулся аррант. – Послушай совета лекаря, Кавтин: раздобудь ему большую собаку… да… хорошо бы ты купил серого волкодава из веннских лесов. Знаешь, такого мохнатого. Иннори будет держаться за его ошейник, когда станет выбираться из дому. А пёс ни в коем случае не даст ему снова сунуться в реку. Да и скверного человека не подпустит…
   – Иннори сказал матери, что хочет вышить такую собаку на полотне, – опять совсем неожиданно для себя ответил Кавтин. – Он говорил, она не дала ему захлебнуться в реке. Потом она убежала, но он хорошо запомнил, как она выглядела.
   Венн покосился на учёного и как-то непонятно усмехнулся при этих словах, но Кавтин не обратил внимания, а Эврих добавил:
   – Я слышал, таким псам венны доверяют детей. Это самые лучшие телохранители.
   – У Иннори был телохранитель – Сенгар, – сказал Кавтин. – Его дал брату государь Альпин. Сенгар погиб в наводнении, пытаясь спасти малыша. Иннори говорит, какой-то человек передал вам его меч… – Глаза молодого нарлака вновь зло блеснули: – Вы, должно быть, этот меч прикарманили? Или уже успели продать?…
   – Забери, если хочешь, мне он не нужен, – проворчал Волкодав.
   Он был рад, что Эврих взял разговор на себя. Он-то бы в простоте душевной взял да вывалил парню всё как оно было, и пусть сам разбирается. Умный Эврих начал издалека. Ещё пса купить присоветовал…
   – Сенгар не погиб, – покачал золотой головой аррант. – Он бросил Иннори.
   Кавтин даже приподнялся с земли:
   – Тебе почём знать!…
   Эврих оглянулся на Волкодава и пояснил:
   – Мой друг видел его. Здесь, в Четырёх Дубах. Это мы Иннори сказали, будто меч… На самом деле мой друг задал Сенгару хорошую трёпку, отнял оружие и велел не показываться на глаза.
   – Как!… – задохнулся купеческий сын. – Да я… я его… я к государю Альпину…
   – Нет, – сказал Волкодав. – Сенгар теперь далеко и не вернётся, пока не выживет из ума. Пусть Иннори считает его героем. Он его любил.
   Эврих тяжело вздохнул и наконец перешёл к делу:
   – Иннори называл Сенгара очень похожим на Канаона.
   Мгновенно побелевший Кавтин при этих словах взвился на ноги и двинулся к ним, стискивая кулаки:
   – Не смей упоминать Канаона… Ты хочешь сказать, что мой брат…
   – Сядь! – зарычал Волкодав. – Твоя мать уже утратила одного сына из-за того, что слишком баловала его. И чуть не утратила второго, оттого что доверила присматривать за ним чужим людям! Ещё не хватало ей тебя потерять из-за того, что сам дураком родился!
   Кавтин ощутил его взгляд, как стену, которую не прошибёшь ни грудью, ни лбом. И даже мечом навряд ли разрубишь. Он медленно разжал кулаки и сел почти туда же, откуда встал. Там успело натечь с его одежды сырое пятно, но вспышка ярости помогла не чувствовать холода.
   – Я хотел сказать, – невозмутимо, словно ничего не случилось, продолжал Эврих, – что мы умолчали об истинном поведении недостойного Сенгара, дабы Иннори, любивший его, не опечалился и не замкнул своё сердце против людей. Пусть Священный Огонь, что правит вами, нарлаками, даст ему прожить жизнь, не вкусив новой измены… И ещё я хотел сказать, что мы намеренно не открыли твоей матери всего, что знаем про Канаона. Сына ей всё равно не вернёшь, так пусть хоть помнит его таким, какого можно любить. Каким можно гордиться…
   Кавтин открыл рот говорить… И закрыл его, не издав ни единого звука.
   – Когда он подался в наёмники? – спросил Волкодав. – Лет десять назад? А домой сколько раз заезжал?… Три раза? Два?…

   Вечером аррант снова побывал в доме наместника, побеседовал с лекарем, навестил Иннори. Госпожа Гельвина никогда прежде не разрешала младшему сыну вышивать при светце, опасаясь, как бы он не испортил глаза. Теперь уступила, зная, что работа способна отвлечь его даже от боли. Мальчик с торжеством показал Эвриху кусок полотна. Заточенным кусочком угля на том полотне был нарисован большой пёс. Свирепый зверь топорщил загривок и собирался броситься в бурную реку, откуда махал рукой тонущий человек. Осталось нарисовать камни и деревья на берегу. Эврих долго сидел рядом с Иннори, вспоминая, как что выглядело в том месте, где они его отыскали.
   Больные ноги Иннори укрывало толстое меховое одеяло. Его семья тронется в обратный путь самое раннее через месяц, когда кости начнут подживать уже как следует и не будет опасности потревожить лубки. Эврих в последний раз провёл над ними ладонью, убедился, что лечение шло своим чередом, взъерошил мальчику волосы и притворил за собой дверь. Он не стал говорить ему, что они со спутниками собирались покинуть Четыре Дуба завтра поутру, вместе с горшечником. Ещё не хватало прощаться и объяснять, почему не пришли ни Сигина, ни Рейтамира, ни Волкодав.

   Утром, когда встало солнце и постояльцы вышли наружу, их приветствовал доносившийся со стороны ворот стук молотка. Оказывается, после вчерашнего происшествия хозяина осенило замечательным названием для двора, и рукоделы-работники на радостях успели вырезать и даже раскрасить новую вывеску. Блестя подсыхающим лаком, над воротами расправляла аршинные крылья чёрная летучая мышь. Её выстрогали с большим знанием дела: чувствовалось, мастеровым было на что посмотреть, ничего не понадобилось и выдумывать. Деревянное чудище висело на рукояти кнута и, щеря клыки в палец длиной, терзало ими растрёпанный плетёный ремень. Можно было не сомневаться, что вещественное свидетельство подвига уже хранилось у хозяина в шкафчике, готовое предстать перед глазами недоверчивых и любопытных гостей. Новое название двора, выведенное нарлакскими буквами, гласило: «перегрызенный кнут».

На могилах стихают столетий шаги.
Здесь давно примирились былые враги.
Их минует горячечных дней череда:
За порогом земным остаётся вражда,
И ничтожная ревность о том, кто сильней,
Растворилась в дыму погребальных огней.
Об утраченных царствах никто не скорбит -
Там, где Вечность, не место для мелких обид.


…А наследников мчит по земле суета,
И клянутся, болезные, с пеной у рта,
На могилах клянутся в безумном бреду
До последнего вздоха продолжить вражду:
Неприятелей давних мечу и огню
Безо всякой пощады предать на корню
И в сраженьях вернуть золотые венцы…
Ибо так сыновьям завещали отцы.

Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация