А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Коронация, или Последний из романов" (страница 27)

   Мы решили разместить дорогую гостью в одной из спален. Я уложил бедняжку на кровать, поскорее прикрыл одеялом и вытер со лба капельки пота. А Фандорин сел рядом и сказал:
   – Эмили, мы не можем вызвать к вам доктора. Мы с мьсе Зюкиным пребываем, так сказать, на нелегальном положении. Если позволите, я осмотрю и обработаю ваши раны и ушибы сам, у меня имеются некоторые навыки. Вы не должны меня стесняться.
   Это еще почему, мысленно возмутился я. Какая неслыханная наглость!
   Но мадемуазель не нашла в предложении Фандорина ничего дерзкого.
   – Мне сейчас не до стеснительности, – слабо улыбнулась она. – Я буду вам очень признательна за помощь. У меня всё болит. Как видите, похитители обращались со мной не самым галантным образом.
   – Афанасий Степанович, п-подогрейте воду, – деловито велел Фандорин по-русски. – А в ванной я видел спирт и с-свинцовую примочку.
   Тоже Пирогов выискался! Тем не менее я всё исполнил, а заодно прихватил чистые салфетки, меркурохром и пластырь, обнаруженные мной в одном из выдвижных ящиков туалетной комнаты.
   Перед осмотром мадемуазель застенчиво покосилась в мою сторону. Я поспешно отвернулся и, боюсь, густо при этом покраснел.
   Послышался шелест легкой ткани, Фандорин озабоченно произнес:
   – Господи, на вас нет живого места. Здесь не болит?
   – Нет, не очень.
   – А здесь?
   – Да!
   – Кажется, треснуло ребро. Я пока затяну пластырем… Здесь, под ключицей?
   – Когда нажимаете, больно.
   Неподалеку на стене висело зеркало. Я сообразил, что, если сделать два незаметных шажка вправо, мне будет видно, что происходит на кровати, однако я тут же устыдился этой недостойной мысли и, наоборот, переместился влево.
   – Перевернитесь, – приказал Эраст Петрович. – Я прощупаю вам позвонки.
   – Да-да, вот здесь больно, на кобчике.
   Я скрипнул зубами. Это становилось поистине невыносимым! Жаль, что я не вышел в коридор.
   – Вас ударили ногой, – констатировал Фандорин. – Это очень болезненное место. А мы его вот так, компрессом. И сюда… Ничего, еще несколько дней поболит и пройдет.
   Раздался плеск воды, мадемуазель несколько раз тихонько простонала.
   – Всё, Атанас, можно вохочаться, – услышал я наконец, и сразу повернулся.
   Эмилия лежала на спине, по грудь закрытая одеялом. На левой брови белел аккуратный кусочек пластыря, угол рта покраснел от меркурохрома, под распахнутым воротом сорочки виднелся край салфетки.
   Я не смог взглянуть мадемуазель в глаза и покосился на Фандорина, который с невозмутимым видом, как заправский врач, мыл руки в тазу. При одной мысли о том, что эти сильные, тонкие пальцы только что касались кожи Эмилии, да еще в таких местах, о которых без головокружения и подумать невозможно, я закусил губу.
   Самое удивительное, что мадемуазель отнюдь не выглядела смущенной и смотрела на Фандорина с благодарной улыбкой.
   – Спасибо, Эраст.
   Эраст!
   – Спасибо. Мне теперь гораздо легче. – Она тихонько рассмеялась. – Увы, у меня не осталось от вас никаких тайн. Как порядочный человек вы обязаны на мне жениться.
   От такой рискованной шутки даже Фандорин покраснел. А про меня и говорить нечего.
   Чтобы изменить неприличное и мучительное направление, которое принимал разговор, я сухо спросил:
   – И все же, мадемуазель Деклик, где его высочество?
   – Не знаю. Нас разлучили сразу же, когда мы выбрались из подземного хода, и после этого держали врозь. Мальчик был без сознания, да и я находилась в полуобмороке – меня довольно сильно ударили по голове, когда я попробовала кричать.
   – Да-да, – встрепенулся Эраст Петрович. – Что вы пытались нам сообщить? Вы крикнули: «Линд здесь. Это…» И больше ни слова.
   – Да, он зажал мне рот и еще ударил кулаком по лицу. Я узнала его, несмотря на маску!
   – Узнали?! – воскликнули мы с Эрастом Петровичем в один голос.
   Тут-то мадемуазель, удивленно приподняв брови, и задала вопрос, так сконфузивший Фандорина:
   – Как, вы не догадались, кто такой Линд? А я была уверена, что вы с вашим умом уже всё разгадали. Ах, теперь мне кажется, что это так просто! Воистину мы все были слепы.
   Мы с Фандориным переглянулись, причем по его вороватому взгляду мне показалось, что он хочет проверить – не оказался ли я сообразительней его.
   Увы. Хотя дорого бы за это отдал.
   – О Господи, да это же Бэнвилл, – покачала головой она, все еще удивляясь нашей недогадливости. – Во всяком случае тот, кого мы знали как лорда Бэнвилла. Я узнала его по голосу – еще там, в склепе. Когда сверху крикнули: «Тревога! Бегите!» – Линд утратил всегдашнюю осторожность и воскликнул в полный голос: «Take the kid and the slut! Run!»[41] Это был Бэнвилл!
   – Бэнвилл? – растерянно повторил Эраст Петрович. – Но как это возможно? Ведь он друг Георгия Александровича? Они давно знакомы!
   – Не так уж давно, – поправил я, пытаясь собраться с мыслями. – С Бэнвиллом его высочество познакомился нынешней весной, в Ницце.
   – Я этого не знал, – пролепетал Фандорин, словно оправдываясь. – В самом деле, как просто… – Он перешел на русский. – На всякого мудреца д-довольно простоты. Но моя простота в данном случае совершенно непростительна. Ну конечно!
   Он вскочил с кровати и принялся расхаживать, чуть ли не бегать по комнате, порывисто жестикулируя. Никогда еще я не видел его в такой ажитации. Слова слетали с его губ быстро, наскакивая одно на другое.
   – Именно в Ницце доктор и приступил к осуществлению своего плана. Он наверняка нарочно туда п-приехал, чтобы высмотреть подходящую жертву – ведь на Лазурный берег весной приезжает столько grands-ducs russes![42] И про майскую коронацию в Москве тоже было уже известно! Втереться в доверие к кому-нибудь из членов императорской фамилии, стать другом семьи, добиться приглашения на т-торжества, а остальное – вопрос технической подготовки!
   – И вот еще что! – перебил я. – Ненависть к женщинам. Вы сами говорили, что Линд не терпит вокруг себя женщин! Теперь понятно почему. Выходит, Эндлунг был прав!
   – Эндлунг? – убитым голосом переспросил Эраст Петрович и свирепо потер лоб, будто хотел протереть его насквозь, до самого мозга. – Да-да, в самом деле. А я не придал его дурацкой теории никакого значения – из-за того, что до нее додумался болван Эндлунг. Вот уж воистину: «Избрал немудрых дабы мудрых посрамить». Ах, Зюкин, снобизм – худший из г-грехов… Бэнвилл! Это был Бэнвилл! И духи «Граф Эссекс»… Как ловко он обеспечил себе свободу действий, изобразив внезапный отъезд! И эта так кстати подвернувшаяся дуэль! А выстрел Глинскому прямо в сердце – узнаю дьявольскую меткость Линда! Отличный маскарад: эксцентричный британский гомосексуалист. Размах, ювелирный план, невероятная дерзость, безжалостность – это безусловно почерк Линда! А я снова его упустил…
   – Но остался мистер Карр, – напомнил я. – Ведь он тоже человек Линда.
   Эраст Петрович безнадежно махнул рукой:
   – Уверяю вас, что Карр тут не при чем. Иначе Линд бы его не б-бросил. Жеманного красавчика доктор прихватил для вящей убедительности своего к-камуфляжа и, вероятно, во имя совмещения полезного с приятным. Линд известен своими сибаритскими привычками. Черт возьми, обиднее всего, что Эндлунг был прав! Банда г-гомосексуалистов – сплоченная не только денежным интересом, но и иными узами. Вот откуда такая преданность и самоотверженность!
   Мадемуазель, наморщив лоб, сосредоточенно внимала причитаниям Фандорина и, кажется, всё или почти всё понимала.
   – О да, Линд действительно ненавидит женщин, – горько усмехнулась она. – В этом я имела возможность убедиться на собственном опыте. За все время неволи я получила один раз кусок хлеба и дважды кружку воды. Хорошо хоть рядом была бочка с этой вашей ужасной капустой… Меня держали на цепи, раздетой. А вчера вечером Бэнвилл, то есть Линд, спустился вниз злой как тысяча чертей и, ни слова ни говоря, принялся пинать меня ногами! Кажется, у него случилась какая-то неприятность. Была сильная боль, но еще сильнее был страх. – Эмилия передернулась и натянула одеяло до самого подбородка. – Это не человек, а какой-то сгусток зла. Он избивал меня, не произнося ни единого слова, и впал в такое ожесточение, что если бы не владелец дома, доктор, вероятно, забил бы меня до смерти. Кстати, хозяин – довольно высокий человек с хмурым лицом – единственный не мучил меня. Это он дал мне хлеб и воду.
   Мадемуазель осторожно дотронулась до заклеенной брови.
   – Вы видели, Эраст, как Линд меня отделал. Мерзавец! И, главное, совершенно ни за что!
   – Разозлился, когда узнал, что лишился двух своих помощников, – пояснил я. – Господин Фандорин одного из них убил, а другого передал полиции.
   – Жалко, Эраст, что вы не убили обоих, – сказала она, шмыгнув носом и смахнув с ресницы злую слезу. – Эти немцы были настоящие скоты. Которого из них вы прикончили – такого, с оттопыренными ушами, или веснушчатого?
   – Веснушчатого, – ответил Эраст Петрович.
   А я не успел рассмотреть ни того, ни другого – ведь в подворотне было темно.
   – Ничего, – заметил я. – Зато теперь доктор остался в полном одиночестве.
   Фандорин скептически поджал губы:
   – Вряд ли. Кто-то ведь еще стережет мальчика. Если бедный ребенок еще жив…
   – О, малыш жив, я в этом уверена! – воскликнула мадемуазель. – Во всяком случае, вчера вечером был еще жив. Когда хозяин оттащил от меня рассвирепевшего Бэнвилла, я слышала, как тот прорычал: «Если бы не камень, я бы послал ему головы обоих – и мальчишки и бабы!» Думаю, Эраст, он имел в виду вас.
   – Слава Богу! – вырвалось у меня.
   Я обернулся на висевшую в углу иконку Николая Угодника и перекрестился. Михаил Георгиевич жив, надежда остается!
   Однако было еще один вопрос, который терзал меня. О таком не спрашивают, а спросив, не имеют права рассчитывать на ответ. И всё же я решился:
   – Скажите, они… они… совершали над вами насилие?
   Для ясности я произнес эти слова по-французски.
   Благодарение Богу, Эмилия не оскорбилась – напротив, печально улыбнулась:
   – Да, Атанас, они совершали надо мной насилие, как вы могли бы заметить по моим синякам и шишкам. Единственное утешение, что это было не то насилие, которое, очевидно, имеете в виду вы. Эти господа, вероятно, предпочли бы наложить на себя руки, чем вступить в физиологические отношения с женщиной.
   От этого смелого, прямого ответа я вконец стушевался и отвел глаза. Если мне что-то и не нравилось в мадемуазель Деклик – так это неженская точность в выражениях.
   – Итак, подведем итоги, – объявил Фандорин, сцепив пальцы. – Мы вытащили из лап доктора Эмилию. Это раз. Мы теперь знаем, как выглядит доктор Линд. Это два. Мы вернули драгоценности императрицы. Это три. Половина дела сделана. Остались сущие пустяки. – Он тяжело вздохнул, и я понял, что про пустяки сказано в ироническом смысле. – Освободить мальчика. И уничтожить Линда.
   – Да-да! – порывисто приподнялась с подушки мадемуазель. – Убить эту подлую гадину! – Она жалобно посмотрела на меня и тоненьким голосом произнесла. – Атанас, вы не представляете, какая я голодная…
   Ах, тупой, бесчувственный чурбан! Фандорину что, его только Линд интересует, но я-то, я-то хорош!
   Я кинулся к дверям, однако Эраст Петрович ухватил меня за полу пиджака.
   – Куда это вы, Зюкин?
   – Как куда? В столовую. Там в буфете есть сыр, печенье, а в леднике – паштет и буженина.
   – Никакой б-буженины. Стакан сладкого чаю с ромом и кусочек черного хлеба. Больше пока нельзя.
   Он был прав. После голодания не следует нагружать желудок тяжелой пищей. Но сахару я положил четыре ложки, отрезал изрядный ломоть хлеба и плеснул в стакан побольше виски из бутылки мистера Фрейби.
   Мадемуазель выпила чаю, улыбаясь разбитыми губами, и ее бледные щеки порозовели.
   Мое сердце сжималось от невыразимой жалости. Если бы мне сейчас попался гнусный доктор Линд, избивавший ногами беспомощную женщину, я бы взял его руками за горло, и никакая сила не сумела бы разжать моих пальцев.
   – Вам нужно поспать, – сказал Фандорин поднимаясь. – Утром мы решим, как действовать дальше. Афанасий Степанович, – перешел он на русский, – не согласитесь ли вы п-переночевать вот здесь, в креслах? На случай, если Эмилии что-нибудь понадобится?
   Он еще спрашивал! Мне так хотелось побыть с ней наедине. Просто помолчать. А если получится, то и сказать о чувствах, теснивших мою грудь. Только где же взять такие слова?
   Фандорин вышел. Эмилия с улыбкой смотрела на меня, а я, жалкий, неуклюжий урод всё облизывал губы, откашливался, сжимал и разжимал пальцы. Наконец решился заговорить:
   – Я… Мне весьма недоставало вас, госпожа Деклик.
   – Ви можете звать меня «Эмили», – тихо сказала она.
   – Да, хорошо. Это и в самом деле не будет чрезмерной фамильярностью, потому что после всего, через что вы… то есть мы с вами… то есть все мы прошли, я смею надеяться, что вы и я… – Я запнулся и мучительно покраснел. – Что мы с вами…
   – Да? – ласково кивнула она. – Говохите, говохите.
   – Что мы с вами можем считаться не просто сослуживцами, а друзьями.
   – Дхузьями?
   Мне показалось, что в ее голосе прозвучало разочарование.
   – Нет, я, конечно, не настолько самонадеян, чтобы иметь в виду какую-то особенно тесную или близкую дружбу, – быстро поправился я, чтобы она не подумала, будто я, пользуясь положением, навязываюсь ей в наперсники. – Мы просто стали с вами добрыми приятелями. И я очень этому рад… Вот.
   Больше я ничего не сказал, потому что, по-моему, в наших отношениях и так произошел весьма существенный сдвиг: узаконилось обращение по имени, а кроме того я предложил ей дружбу и, судя по всему, мое предложение было принято благосклонно.
   Однако Эмилия смотрела на меня так, словно ожидала от меня чего-то еще.
   – Вы смотхите на меня как на дхуг, пхиятель? – спросила она после долгой паузы, как бы уточняя.
   – Да, как на дорогого друга, – осмелев, подтвердил я.
   Тогда мадемуазель вздохнула, закрыла глаза и тихо проговорила:
   – Пхостите, Атанас. Я очень усталая. Я буду спать.
   Я не заметил, когда она заснула. Грудь вздымалась и опускалась всё так же ровно, чуть подрагивали длинные ресницы, а время от времени по чертам пробегала легкая тень – словно тучка по глади лазурных вод.
   Всю ночь я то погружался в короткий, невесомый сон, то снова просыпался. Достаточно было Эмилии шевельнуться или вздохнуть чуть глубже, и я сразу открывал глаза – не нужно ли принести воды, укутать, поправить подушку. Эти частые пробуждения были нисколько не мучительны, а, наоборот, приятны и даже сладостны. Давно, очень давно не ощущал я такого покоя.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 [27] 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация