А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Коронация, или Последний из романов" (страница 24)

   17 мая

   Из зеркала на меня смотрела одутловатая, пухлогубая физиономия с намечающимся двойным подбородком и противоестественно белыми щеками. Лишившись усов, расчесанных бакенбардов и пышных подусников, мое лицо словно бы вынырнуло из-за облака или из тумана и предстало передо мной голым, очевидным и незащищенным. Я был потрясен этим зрелищем – казалось, я вижу самого себя впервые. В каком-то романе я читал, что человек по мере прожитых лет постепенно создает собственный автопортрет, нанося на гладкий холст своей доставшейся от рождения парсуны узор из морщин, складок, вмятин и выпуклостей. Как известно, морщины могут быть умными и глупыми, добрыми и злыми, веселыми и печальными. И под воздействием этого рисунка, наносимого самой жизнью, одни с годами становятся красивее, а другие уродливее.
   Когда прошло первое потрясение и я пригляделся к автопортрету повнимательней, то понял, что не могу с определенностью сказать, доволен ли я этим произведением. Складкой у губ, пожалуй, да: она свидетельствовала о жизненном опыте и безусловной твердости характера. Однако в широкой нижней челюсти угадывалась угрюмость, а обвисшие щеки наводили на мысль о предрасположенности к неудачам. Поразительнее всего было то, что удаление растительности изменило мою внешность куда больше, чем давешняя рыжая борода. Я вдруг перестал быть великокняжеским дворецким и сделался каким-то комом глины, из которого теперь можно было слепить человека любого происхождения и звания.
   Однако Фандорин, изучавший мое новое лицо с видом ценителя живописи, кажется, придерживался иного мнения. Отложив бритву, он пробормотал как бы самому себе:
   – Вы плохо поддаетесь маскировке. Важность осталась, чопорная складка на лбу тоже никуда не делась, и посадка г-головы… Хм, Зюкин, вы на меня совсем непохожи, ни чуточки – разве что рост примерно совпадает… Ну да ничего. Линд знает, что я мастер по части перевоплощений. Столь очевидное несходство как раз может укрепить его людей в уверенности, что вы – это я. Кем бы вас нарядить? Пожалуй, сделаем вас чиновником, класса этак шестого-седьмого. На меньший чин вы никак не смотритесь. П-посидите тут, я схожу на Сретенку в магазин готового платья для военных и чиновников. Заодно и себе что-нибудь присмотрю. У нас в России человеку легче всего спрятаться за мундиром.

   Вчера вечером, в той же газете «Грош», где поместил свое развязное объявление доктор Линд, Эраст Петрович нашел извещение о сдаче квартиры:
...
   Сдается на коронацию квартира из семи комнат с обстановкой, посудой и телефоном. У Чистых прудов. 500 рублей. Возможно пользование прислугой за отдельную плату. Архангельский пер., дом стат. сов-цы Сухоруковой. Спросить в швейцарской.
   Количество комнат показалось мне чрезмерным, а цена – с учетом того, что коронационные торжества уже почти закончились – невообразимой, но Фандорин меня не послушал. «Зато близко от почтамта», – сказал он. И еще до исхода вечера мы обосновались в хорошей барской квартире, расположенной на первом этаже нового каменного дома. Швейцар был так рад получить плату вперед, что даже паспортов не спросил.
   Выпив чаю в пышно, но довольно безвкусно обставленной столовой, мы обсудили план дальнейших действий. Впрочем, наша беседа скорее являла собой монолог Фандорина, я же в основном слушал. Подозреваю, что для Эраста Петровича так называемое обсуждение было просто размышлением вслух, а обращения ко мне за мнением или советом следовало считать не более чем фигурами речи.
   Правда, начал разговор именно я. Демарш Линда и обретение крыши над головой подействовали на меня самым ободряющим образом, так что от прежнего уныния не осталось и следа.
   – Дело кажется мне не таким уж сложным, – объявил я. – Мы отправим письмо с изложением условий обмена и займем наблюдательный пост близ окошка, где выдают корреспонденцию для востребования. Когда появится предъявитель казначейского билета, мы незаметно за ним проследим, и он выведет нас к новому убежищу Линда. Вы сами говорили, что у доктора осталось всего два помощника, так что справимся и сами, без полиции.
   На мой взгляд, план был весьма дельный, однако Фандорин взглянул на меня так, будто я сморозил какую-то глупость.
   – Вы недооцениваете Линда. Фокус с предъявителем имеет совсем иной смысл. Доктор, конечно, ожидает, что я стану выслеживать его г-гонца. Линду наверняка уже известно, что я веду собственную игру и что власть мне больше не помогает, а наоборот, за мной охотится. То, о чем знает вся городская полиция, секретом уже не является. Стало быть, Линд думает, что я действую в одиночку. Я буду сидеть на почтамте, высматривая докторова связного, а тем временем кто-то другой высмотрит меня. Ловец сам попадет в ловушку.
   – Как же быть? – растерянно спросил я.
   – Идти в ловушку. Д-другого способа нет. Ведь у меня есть козырь, о котором Линд не догадывается. Этот козырь – вы.
   Я приосанился, потому что, не скрою, слышать такое из уст самодовольного Фандорина было приятно.
   – Линд не знает, что у меня есть п-помощник. Я загримирую вас таким хитрым образом, что вы будете похожи – нет, не на Фандорина, а на загримированного Фандорина. Мы с вами почти одного роста, и это самое г-главное. Вы существенно корпулентней, но это можно скрыть за счет просторной одежды. Всякий, кто слишком долго будет торчать подле пресловутого окошка, вызовет подозрение, что он-то и есть замаскированный я.
   – Однако при этом нетрудно будет опознать и человека Линда – ведь он тоже станет, как вы выразились, «торчать» где-то неподалеку.
   – Вовсе необязательно. Люди Линда могут с-сменяться. Мы знаем, что у доктора осталось по меньшей мере два помощника. Они меня интересуют почти так же, как сам Линд. Кто они? Как выглядят? Что нам про них известно?
   Я пожал плечами:
   – Ничего.
   – К сожалению, это действительно так. Спрыгнув в подземный склеп усыпальницы, я не успел ничего разглядеть. Как вы, должно быть, помните, на меня сразу накинулся тот увесистый господин, к-которому я был вынужден раздавить шейную артерию. Пока я с ним возился, Линд успел ретироваться, так и сохранив полнейшее инкогнито. Что же все-таки хотела сообщить нам про него Эмилия? «Это…» Что «это»?
   Он недовольно поморщился.
   – Да что гадать. Про п-помощников же можно сказать только одно. Кто-то из них русский, или во всяком случае много лет прожил в России и в совершенстве владеет языком.
   – С чего вы взяли?
   Эраст Петрович взглянул на меня с сожалением.
   – Текст объявления, Зюкин. По-вашему, иностранец написал бы про «алмаз яхонтовый»?
   Он встал, прошелся по комнате. Достал из кармана нефритовые четки, пощелкал зелеными шариками. Не знаю, откуда эти четки взялись – вероятно, из саквояжа. Оттуда же несомненно появилась и белая рубашка с отложным воротником, и легкий кремовый пиджак. А бутылка виски, подарок мистера Фрейби, перекочевала из саквояжа на буфет.
   – Завтра, а в-верней уже сегодня, у нас с Линдом состоится решительное сражение. Мы оба это понимаем – и я, и он. Ничья исключается. Такова уж особенность нашего т-товарообмена: каждый твердо намерен забрать всё, ничем при этом не поступившись. Что такое в нашем случае означала бы «ничья»? Мы с вами спасаем заложников и лишаемся «Орлова». – Фандорин кивнул на саквояж, куда накануне он спрятал камень. – Линд остается жив, я тоже. Это не устраивает ни его, ни меня. Нет, Зюкин, ничьей не будет.
   – А вдруг мадемуазель и Михаил Георгиевич уже мертвы? – произнес я вслух то, чего страшился больше всего.
   – Нет, они живы, – уверенно заявил Фандорин. – Линд отлично знает, что я не д-дурак – камня не отдам, пока не удостоверюсь в том, что заложники живы. – Он еще разок щелкнул четками и спрятал их в карман. – Стало быть, действуем так. Вы в к-качестве мнимого Фандорина следите за окошком. Люди Линда следят за вами. Истинный Фандорин следит за ними. Всё очень просто, не правда ли?
   Его самоуверенность вселила в меня надежду, но в то же время и взбесила. Именно в эту минуту мучительное сомнение, терзавшее меня со вчерашнего вечера, разрешилось: я не стану передавать ему слова Ксении Георгиевны. Господин Фандорин и без того слишком высокого мнения о своей персоне.
   Он сел к столу и, немного подумав, набросал несколько строк по-французски. Я смотрел ему через плечо.
...
   Для меня, в отличие от Вас, люди значат больше, чем камни. Вы получите свой алмаз. Сегодня в четыре часа пополуночи привозите мальчика и женщину на пустырь, что у поворота с Петербургского шоссе к Петровскому дворцу. Там и совершим обмен. Я буду один. Сколько людей будет с Вами, мне безразлично.
Фандорин.
   – Почему именно там и почему в такое странное время? – спросил я.
   – Линду п-понравится: глухой предрассветный час, пустынное место. В сущности это не имеет никакого значения. Дело решится раньше… Ложитесь спать, Зюкин. Завтра у нас будет интересный день. А я схожу брошу письмо в почтовый ящик на Почтамте. Корреспонденция, поступившая утром, выдается с трех часов дня. Тогда вы и заступите на свой пост. Но сначала мы п-преобразим вас до неузнаваемости.
   От этих слов я поежился. И, как выяснилось, не напрасно.
* * *
   Московский почтамт показался мне нехорош, с петербургским и не сравнить – темноватый, тесный, безо всяких удобств для посетителей. Городу с миллионным населением, на мой взгляд, следовало бы обзавестись главной почтовой конторой попрезентабельней. Однако для моих целей убожество этого казенного заведения оказалось очень даже кстати. Из-за скученности и неважного освещения мое бесцельное блуждание по залу меньше бросалось в глаза. Фандорин вырядил меня коллежским советником Министерства земледелия и государственных имуществ, так что смотрелся я важно. К чему бы такому солидному человеку, с чисто выбритыми брылями, подпертыми крахмальным воротничком, столько часов кряду фланировать меж обшарпанных стоек? Несколько раз я как бы ненароком вставал у щербатого зеркала, чтобы незаметнее наблюдать за приходящими. Чего греха таить – хотелось и себя получше разглядеть.
   По-моему, обличье особы шестого класса было мне очень даже к лицу. Я словно родился при бархатных, украшенных золотым позументом петлицах и Владимире на шее (орден был всё оттуда же, из саквояжа). Никто из посетителей не пялился на меня с удивлением или недоверием – чиновник как чиновник. Разве что служитель, сидевший в окошке корреспонденции до востребования, со временем стал бросать в мою сторону внимательные взгляды. И то – ведь я маршировал мимо него с трех часов пополудни. А присутственные часы на почтамте в коронационные дни по случаю обилия почтовых отправлений были продлены аж до девяти, так что вышагивать мне пришлось долгонько.
   Но служащий-то ладно, оно и Бог бы с ним. Хуже было то, что время шло впустую. Никто из подходивших к окошку не предъявлял казначейских билетов. Никто не вертелся поблизости подозрительно долго. Не заметил я и того, о чем предупреждал Фандорин: чтобы кто-то выходил из зала, а затем появлялся в нем вторично.
   К исходу дня мною понемногу стало овладевать отчаяние. Неужто Линд раскусил наш замысел и всё сорвалось?
   А без пяти минут девять, когда на почтамте уже готовились к закрытию, в двери быстрой, деловитой походкой вошел седоусый, осанистый моряк в темно-синей тужурке и фуражке без кокарды – по виду, отставной боцман или кондуктор. Не глядя по сторонам, сразу направился к окну с надписью Poste restante и пророкотал сиплым, пропитым голосом:
   – Мне тут письмецо полагается. На предъявителя купюры за нумером… – Он, порывшись, достал из кармана бумажку, дальнозорко отодвинул ее подальше и прочел. – Один три семь нуль семь восемь восемь пять девять. Есть чего?
   Я бесшумно приблизился, тщетно пытаясь унять дрожь в коленях.
   Почтовый пялился на моряка во все глаза.
   – Не было таких писем, – произнес он наконец после изрядной паузы. – Ничего такого нынче не поступало.
   Как не поступало? – мысленно ахнул я. А куда же оно делось? Неужто я зря здесь битых шесть часов проторчал!
   Заворчал и боцман:
   – Ишь, гоняют старого человека почем зря. Тьфу!
   Сердито зашевелил густыми бровями, провел рукавом по пышным усам и зашагал к выходу.
   Ясно было только одно – нужно следовать за ним. На почтамте более оставаться незачем, да и присутствие закончено.
   Я выскользнул на улицу и двинулся за стариком, держа внушительную дистанцию. Впрочем, моряк ни разу не оглянулся. Он держал руки в карманах, шел вроде бы не торопясь, вразвалочку, но при этом удивительно ходко – я едва за ним поспевал.
   Увлеченный слежкой, я не сразу вспомнил, что по плану мне отведена совсем иная роль – подсадной утки. Нужно было проверить, не идет ли кто за мной. Руководствуясь полученной инструкцией, я вынул из жилетного кармашка часы, в которые Фандорин специально для этой цели вставил маленькое круглое зеркальце, и сделал вид, что разглядываю циферблат.
   Вот оно! Сзади, шагах в двадцати, шел подозрительный субъект: высокий, ссутуленный, с поднятым воротником, в широком картузе. Он явно не сводил с меня глаз. На всякий случай, я чуть повернул часы, чтобы осмотреть другую сторону улицы, и обнаружил еще одного, не менее подозрительного – такого же громилу и тоже проявлявшего недвусмысленный интерес к моей персоне. Неужто клюнуло?
   Сразу двое! А может быть, и сам доктор Линд неподалеку?
   Видит ли всё это Фандорин? Я-то роль наживки исправно исполнил, теперь дело за ним.
   Боцман повернул в переулок. Я – за ним. Те двое – за мной. Сомнений уже не оставалось: они, голубчики, докторовы помощники!
   Вдруг моряк свернул в узкую подворотню. Я замедлил шаг, охваченный понятным смятением. Если те двое пойдут за мной, а Фандорин отстал или вообще куда-то отлучился, очень вероятно, что живым мне из этой темной щели не выбраться. Да и старик-то, похоже, не так прост, как показался вначале. Неужто самому лезть в ловушку?
   Не сдержавшись, я оглянулся в открытую. В переулке кроме двух бандитов не было ни души. Один сделал вид, что рассматривает вывеску бакалейной лавки, второй со скучающим видом отвернулся. И никакого Эраста Петровича!
   Делать было нечего – двинулся в подворотню. Она оказалась длинной: двор, потом еще арка, и еще, и еще. На улице уже начало смеркаться, а здесь и подавно царила темень, но всё же силуэт боцмана я бы разглядел. Только вся штука была в том, что старик исчез, будто под землю провалился!
   Не мог он так скоро преодолеть всю эту анфиладу. Разве что припустил бегом, но в этом случае я услышал бы гулкий звук шагов. Или повернул в первый двор?
   Я замер на месте.
   Вдруг откуда-то сбоку, из темноты, раздался голос Фандорина:
   – Да не торчите вы тут, Зюкин. Идите не спеша и держитесь на свету, чтобы они вас видели.
   Окончательно перестав что-либо понимать, я послушно зашагал вперед. Откуда взялся Фандорин? И куда делся боцман? Неужто Эраст Петрович уже успел его оглушить и спрятать?
   Сзади загрохотали шаги, отдаваясь под низким сводом. Вот они участились, стали приближаться. Кажется, преследователи решили меня догнать?
   Тут я услышал сухой щелчок, от которого разом вздыбились волоски на шее. Этаких щелчков я наслышался предостаточно, когда заряжал револьверы и взводил курки для Павла Георгиевича – его высочество любит пострелять в тире.
   Я обернулся, ожидая грохота и вспышки, но выстрела не последовало.
   На фоне освещенного прямоугольника я увидел два силуэта, а потом и третий. Этот самый третий отделился от стены, с неописуемой быстротой выбросил вперед длинную ногу, и один из моих преследователей согнулся пополам. Другой проворно развернулся, и я явственно разглядел ствол пистолета, но стремительная тень махнула рукой – снизу вверх, под косым углом – и язык огня метнулся по вертикали, к каменному своду, а сам стрелявший отлетел к стене, сполз по ней наземь и остался сидеть без движения.
   – Зюкин, сюда!
   Я подбежал, бормоча: «Очисти ны от всякия скверны и спаси души наша». Сам не знаю, что это на меня нашло – верно, от потрясения.
   Эраст Петрович склонился над сидящим, чиркнул спичкой.
   Тут обнаружилось, что никакой это не Эраст Петрович, а знакомый мне седоусый боцман, и я часто-часто заморгал.
   – П-проклятье, – сказал боцман. – Не рассчитал удара. Все из-за этой чертовой темноты. Проломлена носовая перегородка, и кость вошла в мозг. Наповал. Ну-ка, а что с тем?
   Он приблизился к первому из бандитов, силившемуся подняться с земли.
   – Отлично, этот как огурчик. П-посветите-ка, Афанасий Степанович.
   Я зажег спичку. Слабый огонек высветил бессмысленные глаза, хватающие воздух губы.
   Боцман, который все-таки был никем иным как Фандориным, присел на корточки, звонко похлопал оглушенного по щекам.
   – Где Линд?
   Никакого ответа. Только тяжелое дыхание.
   – Ou est Lind? Wo ist Lind? Where is Lind? – с перерывами повторил Эраст Петрович на разных языках.
   Взгляд лежащего уже был не бессмысленным, а острым и злым. Губы сомкнулись, задергались, вытянулись трубочкой, и в лицо Фандорину полетел плевок.
   – Du, Scheissdreck! Küss mich auf…[37]
   Хриплый выкрик оборвался, когда Фандорин коротко пырнул смельчака прямой ладонью в горло. Злой блеск в глазах погас, голова глухо стукнулась затылком о землю.
   – Вы его убили! – вскричал я в ужасе. – Зачем?
   – Он все равно ничего не скажет, а у нас очень м-мало времени.
   Эраст Петрович вытер со щеки плевок, стянул с убитого куртку. Бросил ему на грудь что-то белое, маленькое – я толком не разглядел.
   – Скорей, Зюкин! Снимите свой мундир, бросьте. Наденьте это.
   Он оторвал свои седые усы и брови, швырнул на землю боцманскую тужурку и оказался под ней в полусюртуке с узкими погончиками, на фуражку прицепил кокарду, и я вдруг понял, что фуражка вовсе не морская, а полицейская.
   – Вам не хватает шашки, – заметил я. – Полицейский офицер не может быть без шашки.
   – Будет вам и шашка. Чуть п-позже. – Фандорин схватил меня за руку и потащил за собой. – Быстрей, Зюкин, быстрей!
   Жалко было бросать добротный мундир на землю, и я повесил его на ручку ворот – кому-нибудь пригодится.
   Эраст Петрович оглянулся на бегу:
   – Орден!
   Я снял с шеи Владимира, сунул в карман.
   – Куда мы спешим? – крикнул я, бросившись вдогонку.
   Ответа не последовало.
   Мы выбежали из переулка обратно на Мясницкую, однако перед самым почтамтом повернули в какие-то ворота. За ними оказался узкий каменный двор, в который выходило несколько служебных дверей.
   Утащив меня в угол, за большие мусорные ящики, доверху набитые коричневой оберточной бумагой и обрывками шпагата, Фандорин вынул часы.
   – Девять минут д-десятого. Быстро управились. Он наверняка еще не выходил.
   – Кто он? – спросил я, тяжело дыша. – Линд?
   Фандорин сунул руку прямо в мусорный бак, достал оттуда узкий и длинный сверток. Внутри оказались портупея и полицейская шашка.
   – Наш знакомый из Poste restante. Это он, разве вы не поняли?
   – Он – доктор Линд? – поразился я.
   – Нет, это человек Линда. Всё оказалось очень просто, проще, чем я п-предполагал. И загадка с письмами разъясняется. Теперь понятно, почему письма попадали в Эрмитаж без штемпеля. Почтовый служитель, работающий на Линда – назовем этого человека для краткости Почтальоном – просто подкладывал их в мешок с корреспонденцией для Калужской части. И наше с вами сегодняшнее письмо тоже сразу попало к нему в руки. Он з-заметил, как вы курсируете подле окошка и дал знать Линду, а тот подослал своих людей, которые терпеливо д-дожидались вас на улице. Вернее, дожидались они Фандорина, поскольку думали, что это я.
   – Но… Но как вы обо всем этом догадались?
   Он самодовольно улыбнулся.
   – Я сидел в чайной напротив почтамта. Ждал, пока вы выйдете за человеком, который заберет п-письмо. Время шло, а вы всё не выходили. Такая медлительность со стороны Линда показалась мне странной. Ведь он заинтересован во встрече не меньше, чем я. Из входивших в почтамт никто там долго не задерживался и никого подозрительного я не заметил. Интересное началось с появления двух известных вам господ, которые прибыли без четверти четыре. Причем пришли они вместе, а затем разделились. Один сел в моей чайной, через два стола, попросив по-немецки место подле окна. Г-глаз не сводил с дверей почтамта, по сторонам не смотрел вовсе. Второй на минутку заглянул в здание и присоединился к первому. Получалось, что вы обнаружены, однако интереса к содержанию письма люди Линда почему-то не проявляют. Я думал об этом довольно долго и в конце у меня возникла г-гипотеза. Перед самым закрытием я отправился ее проверить. Вы видели, как Почтальон на меня уставился, когда я назвался предъявителем казначейского билета? Это явилось для него полнейшей неожиданностью, поскольку никакого предъявителя быть не могло – уж он-то это знал доподлинно. Почтальон не совладал с мимикой и тем самым себя выдал. Надо полагать, что он-то и есть русский помощник доктора, составивший игривое объявление в газету. Именно Почтальон и выведет нас к Линду.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация