А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Потерянное мной" (страница 1)

   Борис Егорович Бондаренко
   Потерянное мной

   Ольга шла по вагону, протискиваясь между вещами и людьми, сквозь разноголосый говор и запахи, – и тяжело, и страшно вдруг стало ей, и каждый шаг, каждый метр грязного вагонного пола увеличивали ее страх, приближали к одиночеству и воспоминаниям. До сих пор Ольга старалась не думать о том, что предстоит ей, и это удавалось – может быть, потому, что она знала, как много времени у нее будет для раздумий. И вот это время уже начиналось. Это время медленно шло вместе с ней по вагону, потом покатилось по рельсам, все быстрее и быстрее.
   Ольга ехала в свою деревню Лухмановку, где родилась и выросла, где не была уже девять лет, а сейчас там умирала ее мать – об этом написал ей Коля, ее брат, которого она почти не помнила.
   Ольге было страшно – и не только потому, что умирала мать. Пожалуй, еще больше пугало ее это реальное возвращение в прошлое, в родную деревню, чужую и давно и надежно забытую. И Ольга знала, что придется вспоминать все то, что она забывала с таким трудом и что так мешало ей жить когда-то, и это будут не какие-то неясные воспоминания, которые можно выбирать по своей воле... Придется пережить все, что было пережито когда-то, и ушедшая боль вернется опять, и эта боль, может быть, станет еще острее – ведь не всегда время лечит душевные раны, оно может и растравлять их... И опять придется давать оценку своим поступкам и давно ушедшим мыслям, мучиться непониманием и угрызениями совести, страдать от своей и чужой жестокости, и – может быть – снова придется быть жестокой и опять многого не понимать. И опять надо будет обвинять себя и других... себя – в первую очередь... И – как это всегда случалось с ней – воспоминания вызовут мысли о настоящем, и это будут трудные и невеселые мысли, и все нерешенное снова напомнит о себе, и опять придется что-то решать, в чем-то сомневаться, и что-то менять в уже принятых решениях, и что-то опять откладывать и забывать. А потом придется забывать все – и воспоминания, и эту поездку, и старую и новую боль, потому что опять все это будет мешать жить, и забвение, конечно, придет, но так же трудно, как когда-то, и опять для этого будет только одно, старое испытанное средство – работа. Только работа – с полным напряжением сил, с усталостью и опустошенностью, с неудачами и редкими успехами – вернее, полу-успеха ми, она еще не знала, что такое настоящая удача, – и вечной тревогой – да то ли делаю, так ли делаю, и всегда в первую очередь придется искать ошибки, ошибки, ошибки... И ошибки, конечно, найдутся. Ошибки в работе, ошибки в людях... Ошибки в любви. В жизни, наконец. Не слишком ли много ошибок?
   Ольга была физиком, она блестяще закончила университет, и все пророчили ей хорошее будущее, но вот прошло уже два года – и что же? Ничего. Или – почти ничего. Бесконечные эксперименты, беспомощные попытки сделать какие-то обобщения и опять эксперименты... И никакой уверенности в том, что идешь по правильному пути. И сколько это еще будет продолжаться? Кто знает, сколько лет пройдет, прежде чем она получит хоть какие-нибудь результаты...
   Ольга не обольщалась на этот счет. Она знала, что ее работа – это всего лишь крошечное звено в сложной и запутанной цепи тех исследований, которые ведутся в институте, и ничего страшного не будет, если работа провалится – кто-нибудь другой сделает ее, если это будет необходимо, а в случае удачи никто не придаст большого значения – работа как работа, ничего особенного.
   Да разве только в работе дело? В чем еще? В любви? А что еще есть у нее и что еще нужно? Во имя чего она начинала тогда все это, одиннадцать лет назад, когда уходила, – а вернее, бежала, – из своей деревни, из родного дома, от матери? Тогда Ольга очень неясно представляла себе эту цель, она только знала, что эта цель должна быть, и цель большая, может быть, даже великая... А что еще могла знать об этой великой цели четырнадцатилетняя девчонка, начитавшаяся прекрасных и умных книг, которые она даже не понимала как следует? Да и знала ли она вообще об этой цели тогда, или выдумала все потом, чтобы оправдать свое бегство?
   В тот год Ольга окончила семь классов. Ближайшая десятилетка находилась в шестидесяти километрах от них, в Селиванове – маленьком районном городишке.
   И однажды вечером Ольга сказала матери, что хочет поехать туда учиться. Сказала робким и тихим голосом, не поднимая глаз, и сердце билось от страха и ожидания неминуемого отказа.
   – Это еще что такое? – сурово спросила мать. – И думать не смей...
   Ольга помолчала и тихо сказала:
   – Но я хочу учиться.
   И наконец-то подняла на мать глаза.
   – Ну, еще бы ты гулять там захотела, – отрезала мать и отвернулась от нее, считая, видимо, что разговор окончен.
   Ольга так же тихо, но настойчиво повторила:
   – Я хочу учиться дальше, мама.
   Мать повернулась к ней, сразу вскипела, повысила голос:
   – Да ты что городишь, девка? Учиться хочешь? А жрать тоже небось хочешь? За какие шиши ты поедешь учиться? Где я тебе денег возьму – об этом ты подумала? Аль сама не видишь, что еле концы с концами сводим? А за этими сопляками кто смотреть будет? – она кивнула на младших – восьмилетнего Колю и двухлетнюю Верочку. – Или мне разорваться с ними? Я и так с темна до темна в поле, на вас же работаю, из сил выбиваюсь... Ты сама-то соображаешь своей дурацкой башкой, что говоришь?
   На том и закончился разговор. Ольга ушла спать на сеновал, и тихонько проплакала всю короткую июньскую ночь, и почти смирилась с тем, что придется остаться, и всхлипывала, в который раз вспоминая отца: «Если бы он был жив!»
   Отца Ольга не помнила. Говорили ей, что был он высокий, красивый, и веселый, и очень умный, хотя и проучился всего четыре года. Больше всего на свете любил читать книги и доставал их, где только мог, хотя и мало времени у него было для чтения. Весной тридцать девятого года отец переправлялся через Ишим и вместе с лошадью и санями провалился под лед да так и не сумел выбраться – был в тяжелом полушубке и валенках...
   В сорок первом, перед самой войной, мать второй раз вышла замуж. Отчима Ольга тоже не помнила – он погиб в начале войны.
   В третий раз мать вышла замуж в сорок седьмом – и неудачно. Новый отчим, явившийся в их село откуда-то издалека, с одной котомкой, сначала был тихим и покладистым, потом все больше наглел, покрикивал на мать, все чаще выпивал – и пьяный был омерзителен и страшен. Кончилось это быстро, и года не прошло – шел он из соседнего села сильно навеселе, попал в буран, сбился с дороги и замерз.
   С этими тремя мужьями мать прожила в общей сложности чуть больше пяти лет и, оставшись одна, сильно озлобилась, кляла свою неудавшуюся жизнь и весь белый свет, сначала плакала по ночам, а потом и плакать разучилась – была угрюма, неласкова даже с детьми, хотя и виделась-то с ними не часто, особенно летом – работала с утра до ночи. Однажды она сильно простудилась и с тех пор часто болела, и быстро начала стареть... На Ольгу легли почти все домашние заботы, и если первое время мать чуть не плакала, глядя на ее усталость, и принималась обнимать и ласкать ее, то потом уже почти не обращала на это внимания – сама уставала так, что на жалость не оставалось сил.
   И Ольга хорошо представляла, как тяжело будет матери без нее, но еще лучше знала она, что если не уедет сейчас, то вряд ли вообще когда-нибудь уедет – ведь ничего не изменится в их семье, и не ждать же ей, когда подрастут младшие... И она во второй раз заговорила об этом с матерью, и потом этих разговоров было еще немало – тяжелых, обидных, со взаимными упреками, криком и слезами. Мать не знала, как вести себя, и действовала то лаской, то хитростью, то пыталась разжалобить ее, то запугивала Ольгу тем, как трудно ей будет жить одной, а под конец всегда срывалась на крик, угрозы. Может быть, в конце концов Ольга и смирилась бы, да мать сама испортила все. Однажды Ольга с отчаянием крикнула ей:
   – Да пойми ты, не могу я так жить!
   Мать покраснела от гнева, бросила ухват и вплотную приблизилась к ней.
   – Не мо-о-жешь? – медленно протянула она. – А какая же тебе жизнь нужна? А ты подумала о том, какую жизнь я прожила? – Мать протянула к Ольге свои большие, почерневшие от работы руки со вздувшимися венами, потрясла перед ее лицом. – Что я видела, кроме работы? Чем же ты-то лучше меня? Да и чем тебе эта жизнь плоха? Ты, соплячка, еще и горя-то не видела, слава богу, ешь-пьешь досыта, плохо-бедно, а голодная не сидишь, раздетая не ходишь. Да ты в ноги мне поклониться должна, что я одна вас троих вырастила, воспитала, выкормила. Всю жизнь как проклятая ишачила, в войну куска сытого во рту не держала, все вам несла, лишь бы вас поддержать... Другие с голоду пухли, а я от всех болезней уберегла вас, выходила... А сейчас с утра до ночи спину гну – для кого? Да ты что задумала, девка? Совесть-то твоя где?
   – А ты совесть мою не трогай! – вскинула голову Ольга. – Я не воровать иду, а учиться!
   – Не будет этого! – крикнула мать.
   – Будет! – сказала Ольга с вызовом, глядя прямо на нее.
   И тогда мать ударила ее. Ольга зажмурилась и закрыла лицо руками, не проронив ни звука, а мать, не помня себя от гнева, схватила ременные вожжи и стала бить ее, и распалялась все больше, потому что Ольга не плакала и не кричала, и не пыталась убежать, только вздрагивала от каждого удара и закрывала голову руками. Мать опомнилась, когда проснулись и заплакали младшие. Тогда она бросила вожжи и заплакала сама – навзрыд, катая голову по столу.
   Ольга молча вышла во двор.
   Два дня они не разговаривали. Ольга ни разу не посмотрела матери в глаза, ходила с каменным лицом, мать тоже не заговаривала с ней, да и виделись-то они в эти два дня час или полтора.
   На третий день Ольга уехала. Кто-то дал ей немного денег, кто-то согласился довезти до Селиванова.
   Как приняла мать известие об уходе – Ольга не знала. Видимо, решила – поживет Ольга одна, узнает, что такое кузькина мать, – сама прибежит обратно да еще прощения попросит. Тем более что поселилась Ольга у дальнего родственника, известного своей скупостью и жадностью.
   Но Ольга не возвращалась, хотя от этого родственника ей пришлось уйти.
   И мать сама поехала к ней в Селиваново, разыскала ее в школе. И увидела, что Ольга там и живет, в комнате сторожихи, помогает топить печи и убирать классы. Мать расплакалась, увидев, как похудела Ольга, на каком жестком сундуке приходится ей спать и как бедно и неуютно было в этой темной и сырой комнате. Плакала она в тот день много, просила у Ольги прощения, умоляла вернуться домой. Ольга и сама тогда наплакалась досыта – жалко было мать, и страшно становилось ей, когда думала о том, как дальше жить одной, но вернуться в деревню все-таки отказалась. И мать так и уехала ни с чем, оставив Ольге все деньги. Ольга молча взяла их, потом выдавила из себя, не глядя на мать:
   – Спасибо...
   Ольга наверняка отказалась бы от денег, если бы была хоть какая-то возможность обойтись без них. И мать поняла это и, наверно, подумала тогда – значит, можно заставить ее вернуться... И первое время она присылала Ольге продукты и немного денег, а вскоре перестала и написала короткое суровое письмо, приказывая вернуться. Ольга питалась кое-как, а то и вовсе голодала, но вернуться отказывалась и ничего не просила у матери. И как ни унизительно было принимать помощь от чужих, совсем незнакомых людей – все-таки не отказывалась от этой помощи. Помогали ей тогда многие – учителя, тетя Даша – сторожиха, родители одноклассников и свои односельчане, заезжавшие в Селиванове. Мать три месяца не присылала ни писем, ни денег, ни еды. Ольга тогда и на каникулы не поехала домой. А потом мать опять приехала к ней, и снова плакала и просила Ольгу вернуться, и опять ей пришлось уехать ни с чем. Из дому стала все-таки немного присылать, хотя потом еще раз пыталась взять Ольгу измором.
   Ольга приехала домой только на лето, работала все три месяца в колхозе и перед отъездом попросила председателя все заработанное ею на трудоднях при случае отправить в Селиванове. Когда мать узнала об этом – всплеснула руками и запричитала:
   – Да ты что, дочка?! Что же ты на все село позоришь меня? Или я изверг какой, что твое заработанное тебе не отдам? Да разве ж я отказываюсь от тебя? Не хочешь жить здесь – поезжай с богом, силой держать не буду, чем смогу помочь – помогу...
   А перед самым отъездом Ольги она собрала ее вещи и спрятала:
   – Не пущу, хоть ты разбейся!
   Ольга уехала в Селиваново в чем была – в летнем потрепанном платьице и тапочках на босу ногу. На другой же день мать послала ей вещи с попутной подводой и как будто смирилась с тем, что Ольге не жить дома.
   И следующее лето Ольга тоже провела в деревне, и опять работала в колхозе. С матерью жили мирно, она часто болела, но крепилась, а перед отъездом Ольги слегла – и лежала не вставая, говорила мало и смотрела на Ольгу так, что хотелось плакать, закрыть лицо руками и убежать куда-нибудь – лишь бы не видеть этих глаз. Но Ольга держалась и, хотя и отложила на неделю свой отъезд, все же заранее стала собираться, не таясь от матери. А мать молчала и уже ни о чем не просила ее.
   В последний вечер перед отъездом Ольга укладывала свои вещи и вдруг повернулась к постели матери и увидела – огромные глаза на незнакомом лице, искаженном болью и горем, и в этих глазах – мольба, упрек, страх и любовь... Светлые слезы медленно катились по дряблым морщинистым щекам матери, и нельзя было поверить, что этой женщине нет еще и сорока лет.
   – Ты что, мама? – крикнула Ольга.
   – Что же ты делаешь со мной? – тихо сказала мать. – Ай не видишь, какая я? Сердце-то у тебя есть или нет? Звери – и те своих в беде не покидают, а ты? Даже подождать не хочешь, пока я на ноги встану...
   Ольга бросилась к ее постели, упала перед ней на колени и прижалась лицом к темной жилистой руке матери, заплакала в голос:
   – Мама, мамочка, не плачь, не надо! Прости меня, я никуда не поеду, останусь здесь, с тобой, насовсем, – понимаешь?
   И целовала ее руку, а мать приподнялась на локте и обняла ее за голову, и на шею Ольге падали ее горячие слезы, но это уже были слезы радости, и слышала она тихий ласковый голос:
   – Ну вот и ладно, доченька, вот и хорошо. Теперь заживем мы с тобой припеваючи... Лето вон смотри какое стоит, урожай в этом году хороший, даст бог, получим на трудодни – пальто тебе справим, Коле и Верке одежду купим, а то поизносились оба... Может, Белянка теленочка принесет. Говорят, на тот год обещали налоги скостить, тогда и свиней можно завести, и овечек прикупить... Будем жить не хуже других, много ли нам четверым надо... Нам бы вот Колю и Верку в люди вывести, только трудно мне одной, устала я... Ты уж потерпи немного, помоги мне...
   Ольга молчала, уткнувшись лицом в одеяло.
   Утром она встала рано, приготовила поесть, накормила ребятишек и услала их на улицу, убралась в коровнике и потом долго и тщательно мыла посуду. Мать наблюдала за ней тревожным, ищущим взглядом – Ольга старалась не смотреть на нее. О вчерашнем не заговаривали. Вытерев посуду, Ольга долго мыла руки и села, наконец, за стол, и то краснела, то бледнела, прикрыв глаза густыми ресницами... И вдруг резко поднялась, опрокинув стул, бросилась в другую комнату, к своей кровати, и стала быстро складывать вещи в обшарпанный чемодан, прислушиваясь – не скажет ли ей что-нибудь мать, не позовет ли? Но тихо и страшно было в избе, только гудели мухи, ударяясь о стекла окон, да шелестела материя в руках Ольги.
   Она закрыла чемодан, вышла, оглянулась – мать смотрела на нее.
   – До свиданья, мама, я должна ехать, – сказала Ольга, пытаясь удержать прыгающий подбородок, и быстро пошла к двери.
   – Будь ты проклята! – с неожиданной силой крикнула мать. – Не дочь ты мне, слышишь? Нет у меня больше дочери!
   Ольга споткнулась о порог и схватилась за косяк, чтобы удержаться, захлопнула дверь и больше ничего не слышала.
   Давясь и захлебываясь слезами, она узенькими переулками выбралась на зады и все боялась встретить кого-нибудь, и потом вышла на грязную пустую дорогу, идущую в Селиваново, и долго шла пешком, сгибаясь под тяжестью чемодана.
   Потом подобрала ее попутная машина.
   В Селиванове была она три дня, заняла денег и уехала в Челябинск. Она знала, что когда-то – лет пять-шесть назад – жил там двоюродный брат ее отца, но что это был за человек и где именно он живет – совершенно не представляла. Но в Селиванове оставаться было невозможно, а больше ехать было некуда.
   В Челябинске нежданную родственницу встретили довольно прохладно – семья у дядьки оказалась большая, и жить там было негде. С трудом удалось ей прописаться. Ольга хотела устроиться на какой-нибудь завод, но встретила единодушный отказ – никому не хотелось возиться с шестнадцатилетней девчонкой, ничего не умеющей делать. Все-таки, наконец, повезло – приняли ее в почтальоны.
   За тот год немало километров отшагала Ольга по грязным и дымным челябинским окраинам. Особенно плохо пришлось зимой – Ольга жестоко страдала от холода и несколько раз довольно сильно обмораживалась, и всю зиму ходила с черными пятнами на щеках, с жирным, блестящим от мази лицом. Жила она в другом конце города, снимала койку в проходной комнате, и приходилось вставать в шесть часов, чтобы к восьми успеть на работу. По вечерам ходила в школу, и, хотя до начала занятий обычно немного удавалось подремать в котельной, все равно на уроках невыносимо хотелось спать, н иногда, если становилось совсем уж невмоготу, она уходила домой раньше обычного. А обычно возвращалась Ольга к часу ночи, с последним трамваем. Вагон был всегда переполнен, и никогда не удавалось занять место, но очень быстро Ольга выучилась спать стоя, прислонившись к железной, насквозь промерзшей стенке.
   Зато как необыкновенно радовалась она наступившей весне, теплу, солнцу, а больше всего – тому, что предстояло ей. А предстояла ей – в это Ольга верила непоколебимо – жизнь необыкновенная и интересная, большая и хорошая...
   Из Челябинска Ольга никому не писала – ни в Селиванове, ни домой. Написала только после того, как уехала в Москву и поступила в университет. Ответа пришлось ждать долго. Писал Коля. Письмо было коротенькое, и можно было понять, что мать – долго еще проболевшая после отъезда Ольги – так и не простила ее. Не простила и потом – за все эти годы ни слова не передавала Ольге в письмах, да и Коля писал очень редко.
   Ольга несколько раз собиралась съездить в деревню, но так и не отважилась.
   А потом забыла все. Забыла? Тогда почему же это «забытое» так хорошо помнится до сих пор? Да и как можно забыть такое? Значит, только внушила себе, что забыла.
   И вот теперь поезд медленно тащил ее на восток, навстречу солнцу и времени, и колеса отстукивали не минуты и часы, а месяцы и годы...

   Ольга лежала на верхней полке, отвернувшись к стене. Тяжело было вспоминать это давнее прошлое, и она приходила в отчаяние при мысли о том, что так будет продолжаться не один день, – двое суток до Селиванова, а там – что будет там? Застанет ли мать живой и от чего умирает она? Коля не написал об этом ничего вразумительного. Даже телеграмму не стал давать – почему? Не думал, что она приедет? Или мать не велела? И что она скажет матери?
   Ольга пыталась не думать об этом, стала прислушиваться к разговору внизу, но говорили что-то скучное, обыденное. Тогда она слезла с полки, вышла в тамбур, закурила. Вагон был в хвосте поезда, его сильно трясло на стыках, и сидеть на маленькой откидной скамеечке было неудобно. Ольга встала, взялась за железные прутья двери. За пыльным стеклом быстро мелькала яркая зеленая земля, пыльное солнце ударило Ольге в глаза. Она зажмурилась и опять села на скамеечку. На руках у нее остались грязные полосы, и она с отвращением стала вытирать их платком. Трудно было сидеть здесь, и не хотелось возвращаться в свое купе, и Ольга встала и пошла в вагон-ресторан. Противно было открывать и закрывать столько тяжелых дверей, их ручки были липкими оттого, что за них хватались тысячи рук. «Надо попытаться перебраться в купейный», – вяло подумала Ольга и по пути спрашивала у проводниц, не скоро ли освободится место. Несколько человек ехали до Куйбышева, и Ольга договорилась, что потом переберется в купейный вагон.
   В ресторане она заказала обед и взяла немного вина, и, когда выпила, сразу стало легче. И теперь уже удавалось не думать о том, что ждет ее в деревне.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация