А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Чужая бабушка" (страница 2)

   Я говорю: «Понимаю»
   Он говорит: «Вот. Ну, и я подумал, что, может, ты что-нибудь посоветуешь»
   Я говорю: «Насчет чего?»
   Он говорит: «Насчет – мне жениться или не жениться».
   Я говорю: «А я-то при чем?»
   Он смотрит на меня и говорит: «Ну, ты же сама сказала, что у тебя еще одна внучка есть… Ну, как бы от другого брака. Чужая. Ты же ее к себе в дом взяла. В управлении все об этом знают давно».
   Я говорю: «Вот вы мужики. Хуже вас сплетников нету».
   Он моргает своими глазами и на меня смотрит.
   «Ну, так как? – говорит. – Ты что посоветуешь?»
   Я вздохнула и говорю: «Нет тут советчиков. Хочешь – женись. Не хочешь – не женись».
   И тогда он говорит: «У нее отец – депутат Госдумы. Ты представляешь – какие перспективы там открываются?»
   Я говорю: «Я представляю. Трудно вам будет выбрать. И хочется, и колется».
   Он в сторону посмотрел, а потом так задумчиво отвечает: «И не говори, Ивановна. Чужой ведь мальчишка. Совсем чужой».
   А моя девочка на следующий день пришла на кухню, и я ей все рассказала про Николая Григорьевича. Исключая, разумеется, простатит. А кому мне еще рассказывать? Татьяна теперь своего автомобилиста одного слушала. А до Москвы письмо целую неделю идет. Так что мне разговаривать больше было не с кем. К тому же девочка в самом деле оказалась понятливая. Слушала меня, вертела свою куклу, молчала-молчала, а потом говорит: «Пусть он женится».
   Я говорю: «Почему?»
   И она отвечает: «Ты же сказала – дедушка все равно богатый. Он будет мальчику подарки хорошие покупать».
   Я говорю: «Так он ему и сейчас их покупает».
   А она говорит: «Но папы-то у него сейчас нет».
   И как-то так повелось у нас с ней, что мы все больше стали разговаривать на взрослые темы. Я возилась у себя на кухне, а она приходила с куклой, усаживалась на табурет и слушала истории про мою жизнь – про дочерей, про Валерку, про то, куда он пропал, и про то, что с тобой случается, когда ты больше никому не нужен. Она слушала очень серьезно, а я, сама не знаю зачем, всегда говорила ей чистую правду. Стряпала ее любимые блинчики и говорила ей правду. Кому-то, наверное, надо было это все рассказать. Тем более что, кроме нее, так и так никто бы не стал слушать.
   А у этой Оли на все было свое мнение.
   Когда я рассказала ей, как однажды прилетела с соревнований в Новосибирске и застукала Валерку со своей тренершей по прыжкам, она повертела куклу и сказала, что он все равно был хороший. И на то, что я бросила институт, когда родилась Маринка, она сказала, что это тоже было хорошо. А на то, что я так и не стала начальником смены, она сказала, что это было не надо. Выходило, что жизнь у меня получилась просто на зависть. Зря только бросила ДОСААФ.
   Она закрывала глаза, жмурилась, поднимала свою куклу над головой и говорила: «Я бы хотела прыгать. А что ты чувствуешь, когда летишь?»
   Я отвечала: «Что чувствуешь? Ну, понимаешь, когда впереди открывается люк, а ты видишь, что перед тобой еще человек десять, то вроде бы все нормально…»
   Через некоторое время даже зять привык к подгоревшей картошке. Перестал ворчать и просто сидел с кислой рожей.
   А мне-то какое дело? Не нравится – ищи себе другую кухарку.
   Но однажды она меня вообще здорово удивила. Мне захотелось показать ей одну книжку, от которой я ревела много лет назад целые ночи напролет, и я попросила ее сходить ко мне в комнату. Никогда не выбрасываю такие вещи.
   «Она у меня на полке лежит. Синенькая. Называется „Когда приходит печаль“. Ты ее сразу увидишь. На ней такими большими буквами написано».
   Она не возвращалась довольно долго. Я даже подумала, что она забыла про меня. Потом тихо зашла в кухню и встала возле двери. В руках у нее было штук пять книжек. Все синие.
   Я смотрю на нее и говорю: «Зачем нам так много? Ты где их столько взяла?»
   А она улыбается как-то странно и молчит.
   Я говорю: «Мне же только одну надо»
   А она все равно молчит. Стоит с этими книжками молча.
   И тут я догадалась: «Ты что, не умеешь читать?»
   Она помолчала еще немного и отвечает: «Нет».
   Я говорю: «Тебе же в школу в этом году. Тебя что, никто не учил буквам?».
   Она говорит: «Нет, не учил».
   Я посмотрела на нее, потом выключила плиту и говорю: «Давай-ка убирай все со стола. Ужин подождет. Будем играть в школу».
   Развитие у нее оказалось, как у четырехлетней. Букв она и вправду не знала почти ни одной. Даже ручку правильно держать не умела.
   Я говорю: «Между вот этими пальцами ее зажимай. Вот так. Видишь? Ну-ка, сама попробуй».
   Она говорит: «Я не могу. Неудобная ручка. Дай мне другую».
   Я говорю: «Не будет тебе другой. Они все одинаковые».
   Она говорит: «Эта толстая».
   Я говорю: «Подожди, тебе волосы мешают».
   Взяла заколку и убрала ее волосики в хвост. Чтобы перед глазами у нее не болтались.
   Она говорит: «Теперь хорошо».
   Я посмотрела на ее шейку и замерла.
   Она говорит: «Вот так? Правильно вот так держать ручку?»
   Я говорю: «Откуда у тебя это на шее?»
   Она замолчала и голову опустила к столу.
   Я говорю: «Откуда? Говори. Я в своем доме все равно все узнаю».
   Она еще ниже голову опустила.
   Тогда я говорю: «Хорошо. Значит, не буду больше с тобой заниматься».
   Она съежилась вся и прошептала: «Папа стукнул резинкой. Я ему телевизор мешала смотреть».
   Я задержала дыхание и говорю: «Какой резинкой?»
   А она еще тише мне отвечает: «Которую он с работы принес. От машины».
   И тогда я говорю: «Посиди-ка пока здесь. Не выходи никуда из кухни».
   Пошла в комнату, встала напротив него и говорю: «Ну что, засранец, любишь телевизор смотреть?»
   Татьяна вскочила со своего кресла: «Мама, ты чего?»
   Я говорю: «Я ничего. Только у меня в доме детей еще никто не бил. Я девок, пока растила, пальцем ни одну не тронула. А этот засранец приперся из своей деревни, чтобы детишек тут обижать».
   Он смотрит на меня и молчит.
   Я говорю: «Чего ты молчишь? Чего ты на меня уставился? Дай-ка мне сюда эту резинку. Я тебя самого так по спине резинкой тресну! Надолго запомнишь – кого бить, а кого не бить».
   Он молча встает с дивана и подходит к шкафчику, где у него лежат документы.
   Я говорю: «Ты слышал меня? Давай сюда эту резинку!»
   Он открывает шкафчик, вытаскивает оттуда какие-то бумаги и отдает их мне.
   Я говорю: «Ты что мне даешь? Зачем ты мне это толкаешь?»
   Он говорит: «Прочитайте».
   Я говорю: «Ты что, совсем сдурел?»
   Он смотрит на меня и говорит: «Прочитайте».
   Я опускаю глаза на эти бумажки и все равно ничего не могу понять. Какие-то цифры, какие-то там статьи.
   Я говорю: «Зачем ты мне это дал? Зачем ты ударил девочку?»
   А он опять говорит: «Прочитайте».
   И тогда я начинаю читать. И постепенно мне становится ясно, что эти бумаги все про нее. И там написано, что у нее мать алкоголичка и ей нужен нормальный уход. И по закону она не может быть ее мамой. И значит, за ней должен присматривать кто-то другой. А у ее отца нет этой возможности, потому что он – безработный.
   Я говорю: «Подожди, подожди. Ты что, от нее отказаться решил?»
   А он смотрит на меня и говорит: «Зато проблем больше не будет. Ну какая из вашей Татьяны мачеха?»
   Я говорю: «Подожди, подожди. В детский дом?»
   Он говорит: «Татьяне еще самой в куклы играть надо».
   Я смотрю на него и опять говорю: «В детский дом?»
   А он молча берет у меня документы и кладет их обратно в шкаф.
   Я говорю: «Ах, вот так, значит?»
   Потом иду к телефону и звоню своему сменщику.
   «Слушай, Степанцов. Помнишь, я тебя выручила, когда у тебя сына в армию забирали?»
   Он говорит: «Помню».
   Я говорю: «Теперь ты меня выручай. Мне надо сейчас подмениться».
   А он говорит: «Конечно, Ивановна. Только сегодня так и так я должен дежурить. Я ведь сегодня в ночь. Ты чего-то напутала».
   Я ему говорю: «Ничего я не напутала. Мне надо сегодня в ночь вместо тебя выйти».
   Он говорит: «Да?»
   И замолчал. Потому что удивился очень.
   Я говорю: «Ну, так как? Ты согласен?»
   Он говорит: «Ну ладно. Только зачем?»
   Я говорю: «Некогда объяснять. Потом расскажу».
   Он говорит: «Ну хорошо. Тогда до послезавтра. У тебя ничего не случилось?»
   Я говорю ему: «Пока, Степанцов».
   И положила трубку.
   Потому что нечего мне было ему объяснять. Что я могла сказать ему? Что я сама не знаю – что делать?
   Потом пошла к девочке и стала ее собирать.
   Она говорит: «На улице темно. Гулять уже поздно».
   Я говорю: «А мы не гулять. Помнишь, ты спрашивала про мою работу? Хочешь сама ее посмотреть?»
   Она говорит: «Хочу».
   Я говорю: «Ну, тогда быстрей одевайся».
   Тут появилась Татьяна:
   «Мама, что ты задумала?»
   Я говорю: «Это вы что задумали?»
   Она говорит: «Мама, перестань вести себя как ребенок».
   Я говорю: «Как ребенок? Значит, меня тоже куда-нибудь решили упечь?»
   Она говорит: «Мама, давай все нормально обсудим».
   Я посмотрела на нее и говорю: «Валерка с тобой никогда бы так не поступил».
   А девочка стоит рядом со мной, уже вся одетая, и говорит: «Можно я куклу с собой возьму?»
   И я говорю Татьяне: «Видишь, ребенок уже собрался. Отойди, не мешай».
   Раскладушку я ей поставила за аппаратами. Так, чтобы не было видно, если кто войдет. Она походила немного, посмотрела на разные лампочки и сказала, что хочет спать. А я сижу сама не своя, не знаю – что буду завтра делать.
   Она говорит: «А зачем мы сюда пришли?»
   Я говорю: «Ты знаешь, я не могу тебе пока объяснить. Это очень сложно. Давай я тебя спать положу. А завтра мы с тобой во всем разберемся».
   Она говорит: «А почему ты плачешь?»
   Я говорю: «Я не плачу. Это у меня просто глаза блестят. На работе всегда так».
   Она говорит: «А у других, когда блестят глаза – они плачут?»
   Я говорю: «У всех по-разному».
   Она улеглась на раскладушку и говорит: «Я домой хочу».
   Я говорю: «Завтра пойдем».
   Она говорит: «Кукле здесь неудобно».
   Я говорю: «Давай, мы ее вот сюда, на кресло, положим. Здесь мягко».
   Она говорит: «Нет. Ей там плохо будет одной».
   И тут в аппаратную входит Николай Григорьевич. Я еле успела к нему выскочить из-за шкафа.
   Он меня увидел и говорит: «О, Ивановна. А я думал – сегодня Степанцов должен работать в ночь».
   Я говорю: «Он попросил его подменить. Что-то у него опять с сыном».
   Николай Григорьевич говорит: «На побывку уже приехал? Надо же, как время летит»
   Я говорю: «Да».
   Он присел на стул и улыбнулся.
   «А ты знаешь, я ведь решил не жениться».
   Я говорю: «Да?»
   Он говорит: «Ну. Посидел так, знаешь, подумал, и решил – да ну этого депутата вместе с его дочками. Он ведь не один депутат. Там их целая Дума. Найдем кого-нибудь другого, без выблядков».
   Я говорю: «Вам видней».
   И вот тут из-за шкафа выходит моя девочка. В трусиках, в маечке и босиком. А пол ужасно холодный.
   Она смотрит на нас и говорит: «Я писать хочу».
   Николай Григорьевич молчал, наверное, полминуты. Я успела ей платьице и колготки надеть – он только тогда очнулся.
   «Ну ты, Ивановна, блядь, даешь».
   Я говорю: «Не матерись. Не видишь – здесь дети».
   А он как будто меня не слышит: «Ну, ты даешь. Ты что, совсем охуела? У нас же секретность. У нас режимное предприятие. Какого хера ты притащила ее сюда?»
   Я говорю: «Ты почему материшься? Я же тебе сказала – здесь дети»
   А он говорит: «Ты охуела».
   И тут я ему говорю: «А почему это ты все время мне „тыкаешь“? Я старше тебя в два раза. Если бы у моего Валерки получались пацаны, то у меня бы сын был сейчас – твой ровесник. Вот он бы пришел и за такие слова так бы тебе набил твою морду, что ты навсегда забыл бы и думать про депутатов, про их дочек и про то, с какой стороны у тебя этот самый хер. Не слушай меня, Оля. Давай собирайся. Мы уходим домой».
   Он смотрит на меня и наконец начинает понимать.
   «Подожди, Ивановна. Как это ты уходишь домой? Куда ты уходишь? А связь? Нас через полчаса Москва ведь начнет долбить. Кто будет следить за аппаратурой?»
   Я говорю: «Ты же остаешься. Вот ты и будешь следить».
   А он говорит: «Ивановна, перестань. Я же не умею. Ты двадцать лет здесь работаешь».
   Я говорю: «Тридцать. А ты попробуй, вспомни – чему тебя в твоем институте учили. Ты же сам говорил – кнопочки нетрудно нажимать».
   И застегнула на девочке на моей пальто. Сама одевалась уже в коридоре. А он рядом со мной до самого первого этажа вприпрыжку бежал.
   «Ивановна! Ивановна! Ну ведь косяк же будет. Меня повесят».
   Я говорю: «Ничего. У тебя вся жизнь еще впереди. Привыкнешь».
   Потом приехала домой, оставила девочку у себя в комнате, разбудила зятя и говорю – так, мол, и так, переоформляй ее на меня. А не нравится – выметайся из моего дома.
   Татьяна тоже проснулась. Говорит: «Мама, ты чего?»
   А я опять говорю: «Не нравится – выметайся из моего дома. Я что, специально горбатилась тридцать лет, чтобы ты тут, такой красивый, на моем диване лежал? Тоже мне, дуру нашли. Выметайся из моего дома».
   Он наконец проснулся и говорит: «А до утра нельзя подождать?»
   Я говорю: «У меня теперь нет времени ждать, когда ты проснешься. Я на пенсию вышла. А пенсионерам надо спешить. У них как на фронте – год за два. Так что мне некогда с тобой разговаривать. Время идет. Переоформляй или выметайся. Рядом с подъездом стоит такси. Я попросила шофера, чтобы он тебя подождал».
   Через полчаса я наконец уложила мою девочку в постель. На кухне сидел заспанный зять со своими бумагами, а в коридоре из угла в угол ходила Татьяна.
   Как Наполеон перед битвой при Ватерлоо.
   «А почему они не спят?» – спросила девочка, открывая глаза.
   «Уснут, – сказала я. – Просто им чего-то не спится. У взрослых бывает. А тебе уже давно пора спать. Давай закрывай глазки. Завтра утром проснешься – и пойдем в „Детский мир“. Куплю тебе новую куклу. Такую же, но с ногой».
   Она снова открыла глаза и зевнула.
   «Мне не надо другую. Я эту люблю».
   «Хорошо, – сказала я. – Значит, будет эта».
Чтение онлайн



1 [2]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация