А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фиолетовый гном" (страница 21)

   3

   Серега тоже побывал за границей. Часто теперь летал, сопровождая Хозяина, у Шварцмана были какие-то дела в иностранных банках. Он как-то обмолвился Сереге, что хранить деньги в нашей стране могут позволить себе только очень богатые люди. Или – очень глупые люди. А для бедного еврея, сберегающего на старость лет кусок хлеба, существуют европейский банковский сервис.
   По поводу бедных евреев Иван Иванычей Серега помолчал бы ради скромности на его месте, но в целом ему понравилось за границей. Чисто, аккуратно – эта всеобщая чистота, действительно, поражает. Очень спокойно как-то. Уютно, лучше слова не подобрать. Сереге запомнились белые, облитые солнцем улочки Неаполя, запомнились автомобили в Риме, все с ободранными крыльями и бамперами, даже новые, ездит там народ лихо. Почему-то запомнилась грязная, чугунного цвета вода лондонской Темзы, где плавало какое-то дерьмо, щепки и клочки сена. А вот Париж его совершенно не впечатлил. Столько раз слышал: Париж, Париж, а на деле – город как город. Улочки тесные, пробки похуже, чем в центре Москвы, да и дорого все. Французы вообще оказались народом прижимистым, если не сказать хуже. Вот уж не ожидал от страны мушкетеров!
   Шварцман в знак ностальгии, как он утверждал, за границей пил только русскую водку. В том смысле, что до других жидкостей дело вообще не доходило. Он и дома не стеснялся в расходах, а в чужих краях окончательно срывался с цепи. Отели, рестораны, лимузины – все самое дорогое, все по высшему классу, чтоб пальцы веером в двери не пролезали.
   – Ничего не могу с собой поделать, – жаловался он Сереге. – Знаю, что все это понты дешевые, а не могу. Как вырываюсь за бугор, так и хочется показать этим замшелым европейским жидам, что такое новый русский еврей. Стихи когда-то были – у советских собственная гордость… Впрочем, ты вряд ли помнишь такие мелкие подробности среднего образования…
   – Почему же, помню. Маяковский В. В., – невозмутимо отвечал Серега. – Раскаялся в футуризме и стал великим пролетарским поэтом. Ну, и застрелился, конечно, не без этого…
   – Молодец, знаешь, – радовался Шварцман. – Один-ноль в твою пользу. С пролетариатом только свяжись… А следующую строчку помнишь?
   – Ну…
   – Наши буржуи – смотрят свысока! – рассказал Шварцман. – У Маяковского было не совсем так, но это – современнее.
   – Не любите, значит, народа, Иван Иванович? – вспомнил Серега другого классика.
   – Я – эксплуататор и кровосос, мне народ любить не положено. Я прибавочную стоимость люблю, все по Марксу, – объяснил Шварцман. – А пролетариат я просто имею, без любви и нежности. Если ему, родимому, так необходима любовь и нежность – пусть не ждет ее от хозяев. Пусть лучше сядет в углу тихонечко и мацает в кулачок мозолистой рукой, получая огромное моральное удовлетворение…
   И не поспоришь! Логика откровенная, как оскал дикого капитализма…
   Проплывая по улицам чужеземных городов в мягкой, бесшумной машине и разглядывая через тонированные стекла спешащих по делам иностранцев, Серега начинал чувствовать себя белым человеком среди аборигенов. Приятное чувство, конечно. Белым человеком быть, вообще, хорошо. Это Серега уяснил для себя очень быстро. Пока не попробовал, не понимал, что это такое. Пусть не он заказывает лимузины, но он в них ездит. И это немало, заключил он для себя. Если по Марксу, быть пособником эксплуататоров, подпевалой на празднике жизни – тоже хорошо и вольготно…
   А что заграница? Ну, чисто, ну, понравилось… Жена все повторяла когда-то, мол, подкопим деньжат, поедем отдыхать куда-нибудь за границу, в Болгарию или Венгрию. Очень хотела. Не поехали, конечно. Не те времена были. Да и ничего такого особенного Серега за границей не увидел. Тоже люди живут. Люди как люди. Самые разные и по-своему озабоченные. Иначе с чего бы им так прогибаться перед новым русским евреем со свитой и мордоворотами?

   4

   Тот летний вечер Серега запомнил. И до сих пор вспоминал…
   Что случилось? Да ничего, в общем. Ничего особенно выдающегося.
   Вечер начинался как пустой, вялый и безынициативный. Шварцман пребывал в уютном, домашнем запое, Танька была занята по службе, не выдернуть, и оставалось валятся на диване перед телевизором, щелкая кнопками программ в качестве двигательной разминки.
   Одинокие вечера – минус для холостяка. Хотя, с точки зрения женатых мужчин, скорее, плюс, помнил он по собственному брачному опыту.
   Жека позвонил неожиданно. Мол, я на даче. Один, между прочим, как перст. Брожу от нечего делать по участку и подпеваю кукушкам. А если соберешься сейчас и приедешь, то нас будет двое. А если, кроме того, возьмешь по дороге пивка и чем его отлакировать, то совсем компания. Два килограмма шашлыка в холодильнике уже маринуется. Кстати, рукописи захвати. Сказки еще остались у тебя? Вот и вези их все. Надо. Приезжай, не пожалеешь.
   Серега поломался немного, но решил не отказываться. Уже через десять минут он ехал на своей машине в сторону Кольцевой дороги. В багажнике болтался ящик пива с парой бутылок вискаря, папка с рукописями лежала на заднем сиденье.
   Жека его заинтриговал. Серега давно уже отказался от мысли напечатать свои старые сказки. В принципе как раз сейчас он мог бы это сделать, ничего сложного, времена коммерческие, сейчас всякую дрянь печатают. Достать из кармана три-четыре штуки баксов – вполне хватило бы на издание книги. А деньги для него небольшие, деньги – давно уже не вопрос. Но, возникает закономерный вопрос, зачем? Резонный вопрос… Потому что незачем! Перемучился, перегорел и остыл, думал он. Даже странно было бы публиковать эти злосчастные сказки, изображать из себя писателя, когда он давно уже ничего не пишет. Нечестно как-то…
   И тем не менее он поднялся с дивана, встал на крыло и сел за руль. Взыграло? Зацепило? Сработало, как сигнал, обычное «вдруг», притаившееся вирусом в уголке души?
   Вдруг нашелся издатель? Вдруг обалдел от неприкрытой Серегиной гениальности? Вдруг уцепился за его сказки в десять пальцев и тридцать два зуба? И рвет, и мечет, и хочет… Чего только на белом свете не случается…
   Тоже сказка. Смешная, конечно.
   Серега привычно вел машину, курил, стряхивая пепел в открытое окно, и снисходительно улыбался мыслям о собственной гениальности. Слаб человек все-таки, и главная его слабость – это он сам. Мысль не новая, но во все века справедливая. Аминь!
   Доехал Серега быстро, дорогу он знал хорошо, а пробки по позднему времени уже рассосались.
   Жека второй год снимал одну и ту же дачу, все грозился, что скоро совсем ее выкупит у хозяев, и те уже предвкушали яростный торг. Домик был старенький, но уютный, с густой тенистой зеленью по участку и хвойным запахом сосен, частоколом выстроившихся по краю дачных земель.
   Серега несколько раз бывал здесь, когда строгая жена-соплюшка оставляла мужа творить в одиночестве. Творили, что могли. Однажды Серега переночевал прямо в кустах малины, ничего, хорошо выспался, только щеку расцарапал и карман порвал.
   У Жекиных родителей была своя дача, добротный двухэтажный коттедж. Его отец, хоть и вышел на пенсию, но не бедствовал, периодически занимался какими-то консультациями-инвестициями. Но Жека был принципиально против отдыха с родителями. Родители были не против, но тоже утомлялись день и ночь пилить единственное чадушко, вразумляя и наставляя сорокалетнего ребенка в житейских мудростях…
   Подъехав к дому, Серега посигналил пару раз, потом сам открыл ворота и загнал машину на участок. «Мерседес» стоял на месте, дом – открыт, но хозяина при всем этом не было.
   Походил, поаукал, вызвал нешуточные подозрения у соседской бабушки, долго косившейся на Серегу из-под яблонь соседского участка, отгороженного сеткой-рабицей.
   Жека оказался в сортире. Со вчерашнего похмелья живот прихватывало, никакой мочи нет, так и крутит, страшно штаны надеть, трагическим шепотом сообщил он через деревянную дверь.
   – А чего не откликался?
   – А как тут откликаться? – рассудительно вопрошал Жека. – Голосить во всю Ивановскую про артиллерийский понос на страх врагам?
   Серега согласился, что понос – дело интимное, орать про него неинтересно.
   Так и начали общаться – через деревянную дверь.
   – Давно не виделись, кстати, – сообщил Серега, разглядывая некрашеные доски с вентиляционным окошечком под самой крышей.
   – Давно, – подтвердили за дверью.
   – И не увидимся, наверное… – грустно предположил Серега.
   – Все может быть… – обречено согласились внутри.
   Потом оттуда раздались такие яростные желудочно-кишечные звуки, что Серега счел за благо отойти на расстояние, безопасное для разлета осколков.
   Когда залп утих, он просунул бедолаге в окошко бутылку пива ради бодрости живота. Из будки кисло сообщили, что живот как раз бодрее всего остального организма, вместе взятого, вон как резвится! Но пиво цапнули.
   Серега опять отошел, присел на скамеечку у куста шиповника, распечатал бутылку и выпил виски прямо из горлышка.
   Хорошо было на даче. Тихо, воздушно, спокойно. Мягко и незаметно темнело. Четверг, городской народ еще не потянулся на лоно природы, и почти все соседние дома стояли пустые, с запертыми дверями и темными окнами. Соседская бабушка-старушка, успокоившись насчет чужого, взялась пропалывать грядку с луком и разгорячилась в работе, мелькая юбкой, как флагом.
   Серега еще отхлебнул виски.
   Хорошо! Деревья над головой переговариваются мягким, вибрирующим шелестом, который редко услышишь в городе…
   Еще недавно, неделю назад, он был далеко отсюда, еще стоит перед глазами удивительно сочная, изумрудно-карамельная зелень Шотландских гор, а сейчас вот сидит на деревянной скамейке под яблонями и наслаждается мягкой прохладой подмосковного вечера. Все-таки шарик маленький, а мы – большие…
   Потом его благостные мысли прервал Жека, который потребовал еще пива с доставкой к месту испражнения.
   – За доставку наценка?
   – Непременно!
   – А за ассенизационные условия труда? – ехидничал Серега.
   – Чтоб ты сдох, ирод!
   – Скажи еще – чтоб тебя понос прохватил!
   – Не скажу, не стоит, врагу не пожелаешь такого…

   Содержательный у них получался вечер, усмехался Серега. Жека никак не мог вылезти из сортира, Серега ему только пиво подтаскивал. Может, это и называется – куй железо не отходя от кассы, вслух предположил Серега. Жека стенал в ответ.
   Странный, в общем, способ лечения кишечных расстройств, умом не понять, нечего даже пытаться. Каждая новая бутылка вызывала в будке очередные бравурно-революционные залпы, слышал Серега. Но Жека стойко держал оборону над ямой.
   Потом Серега сообразил, отверг очередную пивную заявку и просунул внутрь недопитую бутылку виски. Мол, хватит с тебя дрожжей, пора продезинфицировать. Ехидно сообщил внутрь, что закуска выдается только при выходе, жалко переводить харчи на прямую кишку. Для укрепления морального духа болезного контингента поведал, что не все случаи дизентерии заканчиваются летальным исходом, бывает, некоторые и выживают.
   Жека мычал, пыхтел и охал в сумрачной глубине будки. Но виски тоже назад не вернулось.
   Помогло. Или просто кончились запасы кишечника, соизволил все-таки выйти. Выплывают, значит, расписные, случается иногда, прокомментировал Серега. «А ты похудел, мил друг, осунулся как-то, побледнел, с чего бы это? Уж не хвораешь ли?» – глумился он. К тому времени Серега уже изрядно хватил виски.
   Жека, как сам сообщил, не просыхал уже трое суток. Вот и разобрало.
   – Ну, здорово! – проявил вежливость Малышев.
   – Здоровее видали! – заметил Серега вполне резонно.
   – Руку не подаю, пойду для начала руки помою…
   – Да уж, пожалуйста, будьте любезны помыть! Для начала…
   Скоро они занялись шашлыком. Разожгли мангал с готовыми магазинными углями. Еще пили, конечно.
   Странный у них получался вечер. После шашлыков они жгли костер прямо в мангале и долго сидели во влажной ночной темноте, смотрели на огонь и периодически прикуривали от головешек.
   Они много выпили. Алкоголь делал мир мягким, уютным и маленьким. Затуманенное сознание легко танцевало и кружилось в этом крошечном мире, привольно скользя по бесконечности, как по льду…
   Все-таки в беспробудном пьянстве есть своя неповторимая прелесть, соглашались оба. Как в желтолистом увядании осени – своя красота.
   Жека вдруг воспрял и горячо рассказал ему, что он все понял. Что все? Все! Прямо здесь, на даче, три дня керосинил и без перерыва все понимал.
   – Понимаешь, Серега? Понял! Да и что здесь непонятного, все просто, как табуретка. Обманули нас, Серега, по полной программе, обули, как лохов на вокзале. Кто – неважно, какая разница. Может, мы сами себя обманули…
   – Конкретнее? Конечно! Человек создан для счастья, а рядом – закалялась сталь, и, значит, жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно и нестерпимо обидно… Наслушались дешевых сентенций с розовых лет, вот и возомнили себя обреченными на гениальность. Все пыжимся, все доказываем и ничего никому доказать не можем. Даже себе, себя обмануть несложно, но все равно требует определенных усилий… Понимаешь?
   Серега подумал, что совсем недолго считал себя гением, на большее не хватило самоуверенности. Это Жека до сих пор сатанеет от застарелых комплексов несовершенного, мелькнуло у него.
   – А как хорошо все-таки не быть гением! – продолжал распинаться тот. – Кто бы знал, какой это кайф? Облегчение души и именины сердца…
   – Облегчение? Слышал, видел, только что лицезрел в полном натурализме…
   – Пошел ты! Не о том говоришь… Понимаешь, Серега? Ни хрена ты не понимаешь! Жрать, пить, трахаться, копить бабки, смотреть телевизор по вечерам, спать ночами и чувствовать, что ты ничего никому не должен! Ни ты, ни тебе! Облегчение. Просыпаешься – и облегчение. Засыпаешь – вообще, как пух. И ничего не надо писать, понимаешь, Серега? Только заметки в текущий номер газеты, за которые раз в месяц платят реальные бабки! Просто надо жить, понятно и просто! Делать карьеру, копить бабки, любить жену, когда шлюхи идут в отказ…
   Несло Жеку, откровенно несло. В обоих смыслах – как в физическом, так и в интеллектуальном. Четвертый день запоя все-таки плюс желудочно кишечные приключения, тут святой взбесится, понимал Серега.
   – Это ты, мил друг, от поноса так просветлел? – осведомился он.
   За что был немедленно и грязно обруган. Потом Жека окончательно разгорячился, хлебнул еще виски, сбегал в дом и притащил четыре толстые канцелярские папки с веревочными завязками. Торжественно водрузил их на огонь.
   – Что это?
   – Рукописи, черновики и наброски. Те самые, которые не горят.
   Толстые клееные папки действительно долго не хотели гореть, чернели, коробились и обугливались по краям. Потом все-таки вспыхнули, ярко разлетаясь на чернеющие листки.
   – Соседей пожжешь, дачник!
   – Да пес с ними, мое что ли… Все, Серега! – вещал Жека. – Теперь уже точно все! Гори оно! И не голубым, как педрило, огнем, а боевым ярко-красным пламенем! Очищающий огонь, как говорили древние. Древние знали, жопой чувствовали, что не с белого листа надо начинать жизнь заново, а с черного, обугленного пепелища. Теперь все здесь. Рассказы, эссе, два незаконченных романа и детско-юношеские стихи. Пусть горят. Ничего не надо. Ничего и никому не надо… А мне оно надо?! – он грозно смотрел на Серегу лихими, абсолютно пьяными глазами.
   Серега неопределенно пожимал плечами.
   – Правильно, не надо, Серега! И тебе не надо! Жизнь такова, какова она есть и более не какова. Хватит пыжиться! Хватит играть в стойких оловянных солдатиков. Мириться надо с окружающим миром, какой он есть. Прощения просить за предыдущие глупости. Двумя гениями меньше – для окружающей действительности существенное облегчение, скажу тебе по секрету!
   Вот так бывает, ехал на шашлыки, а напоролся на Женькину запойную рефлексию. Сумасшествие заразительно? Похоже, да. Сначала в глубине души еще шевелилось подобие разочарования от несостоявшегося издателя, потом Серега окончательно заразился. Гори все огнем, в сущности, зажигательная позиция…
   Серега выпил и сказал, что гением себя не считает. Жека выпил и ответил, что он себя теперь тоже не считает этим самым, на букву «г», откукарекался, хватит. Серега добавил, что он себя и не считал никогда, так, померещились всякие глупости, но быстро прошли. Жека добавил, что ему еще глупее мерещились глупости, кромешный кошмар, лестница в небо без ступенек и поручней…
   Пусть огонь рассудит, торжественно решили оба.
   Потом, когда Жекины рукописи прогорели до пепла, Серега тоже жег свою папку со сказками. В подтверждение своей бездарности, из солидарности с Жекой и в качестве примирения с миром.
   Серега неторопливо подбрасывал в огонь листок за листком и с интересом, с холодным спокойствием патологоанатома наблюдал, как обречено приплясывает в ярком огне смешной и нелепый Фиолетовый гном.
   Рукописи не горят? Как бы не так. Все горит. Перегорает – это наверняка…
   Честное слово, было не жалко. Скорее, грустно. Или, еще точнее, чуть-чуть печально, как при расставании с когда-то любимыми детскими игрушками, которые уже много лет пылились на антресолях. Несешь их на помойку в закрытой коробке и боишься открыть, чтобы не увидеть и не передумать… Да, в закрытой коробке, как в закрытом гробу…
   Пришлось запивать печаль пивом и заедать остатками шашлыка. Алкоголь привычно обволакивал и успокаивал. Все-таки своя тихая прелесть есть даже в откровенном алкоголизме! С этим тоже оба не спорили.
   Нет, прав Жека, на сто процентов прав, хватит глупостями заниматься, размышлял Серега, глядя на багровеющие в темноте угли. Каждому человеку дается шанс в жизни, может, не такой, который виделся ему в прыщавых юношеских мечтах, совсем другой. Но дается. Не так много их, этих шансов, жизнь шансами не разбрасывается, как подвыпивший Дед Мороз. Но случаются они. И тогда нужно брать судьбу за ту часть тела, которая подвернулась, желательно за интимную. Хватать, держать и не отпускать!
   Такие были оба умные и практичные, вспоминал потом Серега, никаких сил нет…

   – Ты знаешь, Серый брат…
   – Что?
   – Я влюбился! – объявил Жека, когда они неторопливо пили кофе на тенистой веранде.
   С утра они уже искупались, нашли, что вода теплее, чем вчера, наверное, на градус или даже на полтора, нагревается, значит, море.
   Торопиться теперь было некуда. Впрочем, торопиться и без того некуда, одна из главных прелестей местной жизни – здесь никто никуда не торопится.
   Москва все-таки сошла с ума со своими гиперурбанистическим ритмами, снисходительно подумал Серега, он давно это подозревал. Если в самой столице подобный тезис еще можно оспорить, уповая на здравомыслящее «все вокруг так живут», то здесь, на берегу неторопливого моря, в этом окончательно убеждаешься. Сбрендил город Москва от собственного перенаселения и теперь носится кругами Садовых-третьих-четвертых колец вдогонку за неврозами и паранойями…
   И что из этого следует? Да в сущности ничего… Пусть носится, мотая коряво-асфальтированные круги. Столицы любых государств призваны, в том числе, выполнять и санитарно-гигиенические функции, не раз приходило Сереге в голову. А именно – принимать в себя самую активную, беспокойную часть населения и перемалывать их в труху, чтоб не мутили народ в провинции…
   – В кого это ты влюбился? – спросил Серега.
   Жека подумал.
   – В кого-нибудь, – заявил он.
   – Ага, понял… Господин писатель захотел бабу, – догадался Серега.
   – Фу, как грубо! Но справедливо, – подтвердил Жека. – Да, захотел. Вполне нормальное, человеческое желание. Особенно с учетом моря, солнца и возбуждающей южной пищи.
   – Из супермаркета, – уточнил Серега.
   – Из возбуждающего, южного супермаркета!
   Время от времени они выбирались перекусить в ресторанчики дальше по берегу, где и начиналась сама греческая деревня из блочно-отштукатуренных, перепоясанных верандами домиков, живописно расположившихся за вычурными оградами из металла и каменной кладки. Как здесь принято, ограды ничего не закрывали, только подчеркивали ухоженные газоны.
   Центральная деревенская улица сплошь состояла из небольших ресторанчиков, выползающих прямо на тротуары пластиковыми столиками, рассчитанных своим изобилием на сезонный наплыв туристов. В ресторанчиках готовили вкусно, а брали, по меркам зажравшегося московского общепита, недорого.
   Но обычно им было лень тащиться полкилометра до цивилизации, так что перекусывали на кухне, обходясь припасами из холодильника, который затарили из местного супермаркета. Серега два раза варил по кастрюле борща и один раз – гороховый суп. Он слишком долго прожил один, чтобы не научиться готовить. Жека как-то натушил казан мяса. В остальном – яйца, полуфабрикаты и бутерброды – тоже еда…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация