А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фиолетовый гном" (страница 11)

   7

   По-настоящему Серега влюбился в десятом классе.
   Его будущая любовь училась у них до пятого класса, потом ее родители куда-то уехали. Работать за границу вроде бы. Отец ее был какой-то важной шишкой. То ли шофер, то ли повар при дипломатах.
   В конце девятого класса она опять вернулась к ним в школу. Изменилась, конечно.
   Ее звали Таня. Обычное, в общем, имя. Фамилия у нее была Соловьева. Тоже ничего особенного. Но он еще много лет вздрагивал, если слышал это имя и эту фамилию.
   Серега Кузнецов хорошо запомнил тот вечер, когда он понял про себя, что влюблен. Обычный вечер конца ноября. Мать была еще на работе, он торчал дома. Курил в туалете, мать не то чтобы официально разрешила ему курить, но уже не боролась с этим. Он выкурил одну сигарету «Ява», почувствовал, что хочет еще. Вернулся в туалет и выкурил еще сигарету. При этом думал о Тане. Вот спасти бы ее, например. Отбить у хулиганов. Или из проруби вытащить. Чтоб она поняла. И оценила. И вообще, они бы подружились, говорили бы и говорили, и она бы улыбалась ему. Ничего такого, даже ничего такого не надо, просто говорить и смотреть… С этими мыслями он выкурил третью за час сигарету. Пошел на кухню и открыл форточку.
   За окном было уже темно. Падал снег. Это был первый снег в ту осень, запах первого снега был свежим, каким-то капустным, почти до хруста. Тогда Серега понял, что просто-напросто влюблен в Таню. Как мальчишка. Влюблен и все тут. Он влюбился! Значит, вот это как бывает…
   Потом, всю оставшуюся жизнь, первый снег напоминал ему о ней. Когда он все-таки начал ее забывать, первый снег напоминал ему о любви. О том, что она есть. Бывает. Случается иногда.
   Таня. Танюша. Татьянка. Танечка Соловьева. Она была… А какая она была? Уже потом, через много лет, Серега пытался вспомнить, какая она все-таки была, его первая любовь? Даже интересно, какой она была в реальности, а не в его глазах, представляясь ему совершенно неземным созданием.
   Она была высокая девочка. Это точно. Где-то на полголовы ниже его. Пожалуй, слишком высокая для женщины. Но не модель. Фигура не очень складная, говоря объективно. Рыхловатая фигура, с ярко выраженной склонностью к полноте, которая в подростковом возрасте еще способна держаться на грани упругости. На уроках физкультуры, на которых девчонки занимались в майках и трусиках, он мог видеть ее фигуру. Серега подолгу и незаметно наблюдал за ней. Он всегда за ней наблюдал, но на уроках физкультуры это было особенно волнующе.
   С годами Серега понял, что ему нравятся тонкие, даже тощие женщины. Больших грудей и чрезмерных задниц он не любил. Полнота его вообще не возбуждала. Потом. А тогда ему было откровенно наплевать, какая у нее фигура.
   Самая лучшая! Она вся самая лучшая!
   Сколько разных хороших и красивых слов собирался он ей сказать… И говорил. В душе. Произносил целые монологи, которые никто никогда не услышал…
   Ничего не успел! В середине зимы Танечку Соловьеву сбил грузовик. Тогда это была громкая история, нашумевшая на всю Москву. Водитель ЗИЛа не справился с управлением на гололеде и вылетел на автобусную остановку. Погибло больше десяти человек. Об этом даже писали в газетах, а тогда в газетах редко писали про аварии и катастрофы.
   Хоронили ее в закрытом гробу. Как рассказывали. Он не пошел на похороны, хотя для их класса это было обязательно. Почтить память и отдать долг, как сказала классная. Глупые, ничего не выражающие слова… Слова-паразиты… Настоящие слова-паразиты, а не те, которые «бэ-мэ-постольку»…
   После ее смерти он больше месяца не ходил в школу. Брал сумку с утра, уходил якобы в школу и просто бродил по улицам, периодически спускаясь в метро погреться. Его чуть не исключили. Педсовет остановила только полная беспричинность его прогула, учителя еще долго пытались дознаться, почему он вдруг перестал посещать занятия. Постановили даже направить его к подростковому психиатру, а уж потом решать. Но к психиатру он сразу не пошел, а дальше это как-то замылилось. Класс был выпускной, и учителя тоже хотели выпустить их к чертовой матери.
   Никто так и не узнал, что он ее любил, Серега даже другу Жеке об этом не говорил. Хотя, наверное, тот о чем-то догадывался. Именно поэтому не задавал вопросов…
   Может, это была единственная настоящая любовь в его жизни, думал потом Серега. Может, он вообще однолюб по натуре. Из тех однолюбов, которые трахаются со всеми подряд и лечатся от триппера по два раза в год…
   Просто с годами начинаешь все больше и больше сравнивать, рассуждал он. Сравниваешь себя, сравниваешь своих женщин, все сравниваешь. Видимо, это и называется – возрастные кризисы, когда уже есть с чем сравнивать и сравнения всегда получаются в пользу прошлого…

   8

   В армии Серега Кузнецов узнал, что сильный мороз имеет привкус прогорклого жира. Он, вообще, много чего узнал в армии. Например, какая это скотина, человек. Редкостная сволочь. Когда может проявить себя во всей красе, не сдерживаясь никакими приличиями и условностями. Когда все эти приличия и условности облетают как листва в октябре, и остаются потребность унижать и готовность унижаться. Они, новопризванные, «зеленка» на армейском жаргоне, должны были унижаться с удовольствием сумасшедшего мазохиста. С улыбкой на лице и огнем преданности воинскому долгу в выпученных от испуга глазах.
   Пусть это в школе рассказывают, что человек – звучит гордо. Гордо он звучит, пока его не заткнули. Сапогом по почкам. Пряжкой ремня по спине. Прикладом автомата по заднице, чтоб затвор сам перезарядился. Иначе слабо. Не в счет. Придется повторить еще раз. Загибайся опять, «зеленка»!
   На армейском жаргоне это называлось «поставить банку».
   Звучит? А может – трусливо попердывает и собирает по урнам недокуренные чинарики. Или ворует корки хлеба из приготовленных для свиней помойных баков, выковыривая их из остатков несъедобной каши. Или выплясывает по ночам между коек перед сержантами учебки, чтоб им нескучно было засыпать. Стирает по ночам чужие портянки, отжимается в грязной луже и угодливо подхихикивает товарищу сержанту, когда тот дрючит кого-то другого.
   Все это называлось курс молодого бойца.
   Все правильно, каждому молодому бойцу, воину, как у них говорили, нужен курс. Адаптация. Чтоб не сразу в дерьмо по самые уши, а погружаться в него постепенно. Принюхиваясь и привыкая.
   Школа жизни? Тоже подходит…
   Солдат должен все уметь. Найти выброшенный окурок и раскурить его на троих. (Кто бы ему сказал пару месяцев назад, что он научится ловко собирать окурки, острым глазом сразу определяя возможные грибные места?) Украсть рукавицы у такого же бедолаги из соседнего учебного взвода, потому что твои украли вчера. Доесть оставленную сержантом в тарелке перловую кашу на бегу, на дистанции от стола до мойки, потому что от голода уже все внутренности сводит. Не спать ночами, а потом засыпать на спине, потому что это кайф, на спине не сразу проваливаешься в сон, а еще несколько секунд осознаешь, что ты засыпаешь. Полный кайф. Балдеешь просто от осознания того, что можно будет какое-то время поспать…
   Конечно, армия – это школа! Где еще научишься таким необходимым в жизни вещам?
   Впрочем, по сравнению с дедами в боевой части, учебные сержанты были не плохими ребятами. Как по сравнению с учебными сержантами его детский мучитель Куча представлялся теперь просто добродушным шутником. Серега в этом убедился, курс молодого бойца закончился, и их призыв распихали по частям.
   Самое смешное, что где-то продолжалась нормальная человеческая жизнь. Жека писал ему забавные письма про факультет журналистики, про творческие пьянки и университетских девчонок. Мать писала каждую неделю. Советовала, чтоб он хорошо ел и не простужался.
   Ел Серега действительно хорошо. Только мало. Есть ему хотелось даже во сне. А что касается простуды, то сбегаешь в сортир среди ночи в двадцатиградусный мороз в одном ХБ и сапогах на босу ногу, – какая уж тут простуда?
   Конечно, ничего такого Серега домой не писал. Наоборот, сообщал, что все нормально, все хорошо, тащит службу как положено, день и ночь – на сутки ближе к дембелю. В общем, скучает, целует, ждет встречи. Незачем ей все знать, без него она осталась совсем одна, ей и так нелегко. Кроме того, он знал, ребята рассказывали, их письма проверялись особистами.
   В то время мысли о самоубийстве не казались Сереге такими уж невероятными. А что, тоже выход. Особенно, если впереди два года. Два года, которые ему, прослужившему месяц, казались бесконечными и темными, как полярная ночь…

   Когда тебя бьют – это не страшно. Если привыкнуть. По большей части, это даже не больно. Ударить больно – тоже надо уметь. Например, бить противника по роже – очень обидно для противника. Но не больно. Удар носком сапога по кости голени куда больнее. В солнечное сплетение – тоже хорошо. Если хорошо попасть. Но попасть в него не так просто. Человек инстинктивно защищает и солнечное сплетение, и свои любимые детородные органы. И руками прикрывает, и коленями помогает. А вот затылок, например, защищают редко. А там есть такая симпатичная ложбинка, если туда хорошо врезать – звезды перед глазами будут еще долго складываться в созвездия. Молодому Сереге как-то врезал по затылку дед-ефрейтор Паньков, он потом минуты две звезды ловил. И запомнил.
   Нет, человек – это существо гораздо более крепкое, чем кажется. Его не так-то просто сбить с ног. Даже боль причинить не просто. Уметь надо. Вот ефрейтор Паньков умел сделать больно. Он был худой, угловатый, белобрысый и всегда сутулился. С виду и не скажешь, что сильный. Но бил так, что дух захвытывало. Тяжело бил. И знал куда. Врежет, например, носком сапога по внешней стороне бедра, над коленкой, где сухожилия начинаются. И два дня хромаешь. А следов никаких.
   Когда Серега был «зеленым» солдатиком, его много били. Ломали долго. Он сначала все пытался сопротивляться. Терпел, терпел, а потом огрызался. Несколько раз «деды» проводили с ним ночью воспитательную работу. Поднимали с койки и молотили. Когда их человек десять, какое уж тут сопротивление. Сам не видишь, откуда бьют. Сопротивляйся или нет, повиснут на тебе, завалят, между койками и затопчут. Сломался, конечно, тут всех ломали, и штангистов, и каратистов.
   Потом ему тоже приходилось много драться. Что его школьный бокс, ерунда, игрушки, адреналин для джентльменов. В армии Серега научился драться по-другому. По-настоящему. Сначала на себе прочувствовал, как и куда надо бить, потом на других практиковался…

   Серега попал служить во внутренние войска. В Западную Сибирь. В линейный конвойный полк, так это официально называлось. А проще говоря, охранять колонии с заключенными.
   Колоний там, вообще, было много. Когда подлетали на самолете, через иллюминаторы были видны яркие электрические прямоугольники. Сопровождавший их лейтенант объяснил, что это и есть периметры колоний. Там свет никогда не гаснет. Как в раю, ухмылялся толстый летеха.
   Серега всегда думал, что Сибирь – это сплошная, дремучая тайга. Но он оказался в степи. Безбрежные пространства, покрытые желтой жухлой травой, по которым беспрепятственно гуляет ветер. И огромное, бездонное небо. Нечеловеческие места. Не для человека. Слишком маленьким и ничтожным кажется он себе в этой безбрежной степи под бездонным небом, вспоминал Серега.
   Месяца полтора Серега пробыл в учебке, потом его направили в роту. Тащить службу. Стоять на вышке с автоматом, наблюдая за вверенным ему участком периметра колонии. Три часа стоишь, три – отдыхаешь. Смена караулов через сутки. Сутки в ротной казарме, и опять в караул. Опять долбишься на вышке, как дятел на дереве. Два шага влево, два – вправо. «Часовой стоял и стоны слушал, словно сыч на дереве сухом…» Эта песня тогда была модной.
   А что делать, с другой стороны? Куда Родина поставила, там и стоишь в соответствующей позе, определенной званием и уставами…
   Одна рота охраняла одну колонию. В ведении солдат был охранный периметр. Так здесь называли все эти бесконечные заборы и путаницу из колючей проволоки между ними. Их территория. Серега навсегда запомнил: ограждение внешней запретной зоны, основное ограждение, контрольно-следовая полоса, тропа контролеров. Дальше начиналась непосредственно зона. Там, внутри, копошились зеки. С вышки они казались маленькими темными фигурками в одинаковых телогрейках, шапках и сапогах.
   Служба в общем-то скучная и монотонная. Два шага влево, два – вправо. Пост сдал, пост принял. Часовому на посту запрещается разговаривать, курить, отправлять естественные надобности и т. д. и т. п. Серега забыл вызубренные в учебке обязанности часового только через много лет.
   Конечно, и курили, и разговаривали, и естественные надобности отправляли прямо сверху. Все делали. Старослужащие, им положено, приторговывали чаем. «Плаха», плитка прессованного чая, стоившая в магазине рубль, в зоне шла за пятерку. Пятирублевая бутылка водки стоила в зоне тридцатку. Но торговать водкой было уже грубым нарушением. Офицеры из администрации колонии такие вещи отслеживали. Сообщали об этом офицерам роты охраны. Стукачи из зеков с удовольствием сдавали солдат. Вертухаи, чего их жалеть? Пока Серега служил, два особо предприимчивых бизнесмена из их призыва отправились за это дело в дисбат.
   Молодым торговать было не положено, эти слова: положено – не положено, вообще, определяли весь уклад солдатского быта. Молодым положено драить полы километрами и чистить картошку тоннами. Молодым положено тащить службу, мучительно пытаясь не заснуть на посту.
   Два шага влево, два – вправо. Пост № Н докладывает, за время несения боевой службы происшествий не случилось. Все. Отбой. Пошел на хер! Это уже про себя, мысленно обращаясь к окопавшемуся в тепле, на пульте связи «дедушке».
   Было холодно. Сереге тогда казалось, что он промерз на всю оставшуюся жизнь. До глубины костей. Летом еще ничего, а в остальное время – всегда холодно. Когда стоишь на вышке по три часа, никакая одежда не спасает. Зимой стрелка термометра зашкаливала за сорок, смены начинали меняться через два часа, а то и через час. Серега как-то обнаружил, что, если перед выходом на пост полностью одетым, в ватных штанах, валенках и полушубке посидеть пять-десять минут на горячей батарее, замерзать начинаешь позже. Тепло словно накапливается в организме.
   Холод, впрочем, тоже накапливается. До следующего выхода на пост полностью отогреться не удавалось…
   Иногда жизнь скрашивали «дачники». Перебросчики. Они подъезжали на машинах, медленно, осторожно, прятались, как могли. Только где в степи спрячешься? Часовые с вышек видели их как на ладони. «Дачники» перекликались через периметр с зеками и пытались перебросить в зону «дачки»: целлофановые пакеты, перетянутые изолентой. Ничего особенного: чай, сало, масло, конфеты, колбаса, сигареты. Иногда попадались грелки с водкой. Еще реже – деньги. Охота на «дачников» была для солдат и спортом, и развлечением. Их пасли, выслеживали, поджидали, прячась за досками забора ограждения внешней запретной зоны. Некоторые доски солдаты специально расшатали, чтобы можно было неожиданно выбежать из-за забора всей оравой.
   Поймать «дачников» удавалось редко, да и что с ними делать? Давали по морде и отпускали. А вот перебросы часто доставались солдатам. Водку и деньги, правда, забирали офицеры. Зато в караулке было сало, масло или колбаса. И, разумеется, чай. Главная валюта колонии. Чефир.
   Серега всегда думал, что чефир – это нечто особенное. Как наркотик. Оказалось, ничего особенного. Просто чай. Очень крепкий. Как можно более крепкий. Сначала он не понимал, в чем его смысл. Постепенно втянулся. Понял. Почувствовал. Глоток сделаешь, и словно теплая волна внутри пробегает. Легкая такая волна, приятная, бодрящая. Караульные солдаты, как и зеки, чефирили при любой возможности. Втянулись.
   Серега тоже быстро втянулся.

   Когда на призывном пункте они узнали, что команду направляют в сибирский конвой, Серега даже обрадовался. Вообще-то он хотел в Афганистан, но конвой – это тоже не плохо. Тоже романтика. Вышки, собаки, часовые с автоматами, притихшая, затаившаяся зона… Мужская служба!
   Все так и было. И деревянные вышки, скрипевшие на ветру, и хриплые завывания караульных собак, обожравшихся на питомнике пресной казенной кашей, и автоматы с боевыми патронами, и приземистые бараки колонии. Асфальт и бетон, расчерченные решетками локальных зон. Заунывные, кликушеские звуки сигнализации периметра, срабатывающей по своей, внутренней, никому не понятной логике.
   Все это было… Романтики не было. Только тоска. У них, солдат, была своя тоска, у пьющих прапорщиков и сильно выпивающих офицеров – другая, у зеков внутри, за периметром – своя. А в принципе все одно и тоже. Тоска по воле, по свободе, по отношениям с женщинами и чистым носкам вместо портянок. Порой ему казалось, что каждый камень, каждая решетка колонии пропитаны этой безнадежной тоской. Завыть впору, как собаке. Или повеситься. Или застрелиться, по-солдатски, на посту из боевого оружия, как стрелялись задроченные дедами молодые воины или сами старослужащие, когда кто-то там, на воле, за кого-то выходил замуж, не дождавшись служивого.
   В принципе, что армия, что колония – разница невелика, сделал свой вывод Серега. Какая разница, где тебя подстригут, подравняют, покажут место возле параши и научат лизать вышестоящие сапоги с должным усердием?
   Потом, много времени спустя, когда в стране заговорили, что рождаемость падает, число россиян сокращается с каждым годом и нация вымирает, Серега в этой связи вспомнил свою службу. Усмехаясь, думал о том, что бывшая советская, а ныне российская армия тоже немало старается для всеобщего и полного вырождения, хотя об этом и не говорят в СМИ. Если здоровых мужиков самого бесшабашно-репродуктивного возраста загоняют в казармы за колючую проволоку дрочить на телевизор и иллюстрированные журналы – откуда взяться потомству?
   Впрочем, это только его мнение, он на нем не настаивал. Честно говоря, ему – по фигу.
   Может, и прав Жека – поколение кромешных индивидуалистов…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация