А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Жажда" (страница 5)

   А в комнате никого. Светло, но все равно холодно. Потому что осень, и мама без конца говорит, что от домоуправления тепла, видимо, не дождемся – хоть в суд на них подавай, идиоты несчастные, только водку жрать и по телефону матом ругаться. Оденься, Костя, теплей. А то простынешь, и придется пропускать школу. Где твой свитер?
   Где? Где? Под диваном – вот где. Один раз надел – во дворе пацаны стали дразнить «подсолнухом». Желтые птички, розовые цветы.
   А теперь бы – нормально. Натянул бы его прямо на эту рубаху с дыркой и свернулся калачиком где-нибудь. Потому что больно. И немного тошнит. Но свернуться негде. Посреди комнаты только какая-то гладильная доска. У мамы почти такая же. Но без ремешков. И лампы у нее такой нет. Огромная – больше таза. А внутри еще четыре горят. Настоящий прожектор. Чтобы гладить, такая нам не нужна. Я всегда помогаю ей гладить.
   «А ты чего на полу? – из коридора доносится голос доктора. – Ну-ка вставай. Я же тебе сказал – забирайся на стол. Ты почему на пол улегся?»
   «Там узко. Я упаду».
   «Давай, давай. Ты смотри, что придумал! Воспаление легких решил подхватить?»
   «А зачем такая большая лампа?»
   «Давай забирайся. Хватит болтать. Помогите ему. Он так никогда не встанет».
   Я поворачиваю голову и вижу – ко мне идут ноги в женских туфлях. А врач где-то за спиной продолжает говорить мужским голосом: «Надо же, решил лежачую забастовку здесь нам устроить. Давайте поднимайте его на стол».
   У нее руки тоже холодные, но мне уже почти все равно.
   «А ну-ка, приподнимись чуть-чуть».
   «Мне больно».
   «Я знаю. Сейчас в маску подышишь – и все пройдет».
   «В какую маску?»
   «А вот поднимись – я тебе покажу».
   Стол очень узкий. Она смотрит на меня темной половиной лица и пристегивает мне руки.
   «Ну что, теперь будешь плакать? – Голос из-под повязки у нее стал другой. – Ты же у нас будущий солдат. Солдаты не плачут. Ты любишь кино про войну смотреть?.. Что? Говори громче. Чего ты шепчешь?»
   Я повторяю – «люблю».
   «Ну вот. А солдатам знаешь как иногда бывает больно! И они не плачут. Они должны терпеть. Ты будешь терпеть, когда пойдешь на войну?»
   Я киваю головой, но слезы вытереть не удается. Она пристегнула уже обе руки.
   «Молодец. Сейчас я тебе вот тут кое-чем помажу – будет немного холодно, но ты потерпи. Ладно?»
   Я снова киваю, и она мажет чем-то мокрым там, где на рубахе у меня дыра.
   «Нормально?»
   «Да».
   Мне не видно – чем она там намазала. Чувствую только, что липко. И стало еще холодней.
   «Давайте наркоз», – говорит врач. На лице у него тоже повязка.
   «Не бойся, малыш, – говорит она. – Маска плотно прилегает? Не верти головой».
   Но я не вертел. Я хотел кивнуть, что прилегает плотно.
   «Сейчас я включу тебе газ, а ты начинай считать от ста до одного. В обратную сторону. Понимаешь меня?.. Не верти головой».
   И я начал считать. Но потом забыл, потому что старался держать глаза открытыми. Чтобы они не подумали, что я уснул. И не начали резать.
   «Ты считаешь?.. Да перестань вертеть головой. Думай о чем-нибудь приятном».
   Но я вдруг увидел эту, с длинными волосами. Как она бежит к воротам и забивает отцу гол. А потом глаза просто закрылись. Я хотел им что-то сказать, но не успел. Кажется – о том, что лучше буду считать сначала.
* * *
   – А где Пашка? – сказал я, усаживаясь на переднее сиденье Генкиного джипа. – Опять, что ли, подрались?
   – Сегодня Серегу будем искать без него, – ответил Генка. – У него дома проблемы.
   – А вчера почему не приехали?
   – Вчера у нас у обоих были проблемы.
   – А я вас ждал.
   – Ничего, – усмехнулся Генка. – У тебя семья теперь новая объявилась. Нашлось, наверное, чем время занять.
   – Нашлось. Брата своего водил в школу на «Веселые старты».
   – А мамка его чего? На тебя, что ли, пацана своего скинула?
   – Да нет. К ней какие-то журналисты американские приехали. С ними была занята.
   – Американские? – Он опять усмехнулся. – А отец твой куда смотрит? Уведут телочку. Она такая себе ничего.
   – Да это же все по работе.
   – Знаю я их работу. Трахаются в своих редакциях без конца. Я бы сам с этой телочкой с удовольствием подружился. На предмет взаимной и бескорыстной любви. Отец-то у тебя уже старенький. Ей, наверное, скучно с ним. Ты как думаешь, полюбит она ветерана чеченской войны? Или сам уже яйца намылил? А, Константин?
   Я промолчал и стал снимать куртку. В машине печка работала на полную мощь.
   – Обиделся, что ли, Костя? Ты чего? Она же тебе никто. И отца своего ты, между прочим, сам не хотел видеть. Если б не я, ты вообще бы у них не остался.
   – Я не обиделся, – сказал я.
   – Брось ее вон туда, на заднее сиденье. Чего ты мнешь ее у себя в руках!
   Я развернулся, чтобы положить куртку, и в этот момент из ее кармана выпал листок.
   – Опа! – Он тут же подхватил его, продолжая одной рукой вести джип. – Это у тебя что такое? Сам, что ли, нарисовал? Ни фига себе ты рисуешь! Классно! А почему никогда не говорил?
   – Я вчера только рисовать начал.
   – Да ладно тебе! – Одним глазом он смотрел на дорогу, а другим заглядывал в листок. – Сразу, что ли, так рисовать научился?
   – До армии еще чуть-чуть рисовал. Один человек меня заставил.
   – Умный человек. Спасибо ему скажи. А говоришь – тебя телочки не интересуют. Ты посмотри – какую классную нарисовал! Да еще с длинными волосами! Знаешь, как я люблю длинноволосых телок. Кто это?
   – Знакомая моего отца.
   – Слушай, вот батя у тебя молодец. С виду уже пердун пердуном, а телки вокруг него – самый цимес. Липнут молодые на старичка. Надо взять у него консультацию.
   – Ей сейчас, наверное, лет пятьдесят.
   – Да? – Он полностью отвлекся от дороги, чтобы внимательнее вглядеться в ее лицо. – А почему так молодо выглядит? Прикалываешь меня? Слушай, какой-то ты сегодня странный.
   – Смотри на дорогу, а то врежемся во что-нибудь.
   – Да я-то смотрю. А вот ты про телку мне рассказать не хочешь.
   – Нечего рассказывать. Я тогда маленький был еще.
* * *
   А теперь большой. Генка тоже. Выросли и ездим по вокзалам – ищем Серегу. Которого нигде нет. Ни бомжи, ни милиция – никто ничего не знает. А Генка ментов не может терпеть. Я разговариваю – он в сторону смотрит. Или говорит – пойду сигареты куплю. В итоге садишься в машину, и под тобой что-то хрустит. Валяются по всему джипу. Но пока не вытащишь, не узнаешь – «Парламент» или «Давидофф». Потому что Генка только дорогие берет. Сбылась мечта идиота. Американский джип и сигареты валяются на полу. Даже не «Мальборо». А в школе, наверное, окурки сшибал. «Слышь, чувачок. Покурим?». Разговор у ДК. Где там, интересно, фрязинская шпана тусовалась?
   – Ты пацанов в детстве тряс?
   Он смотрит на меня и не понимает.
   – Я говорю – копейки у пацанов отнимал?
   – А! Ты про это, – он улыбается, припоминая. – Ну да, конечно. А как ты хотел?
   Я никак не хотел. Понятно было, что он не в музыкальной школе учился.
   – Били?
   – Кого?
   – Тех, которых трясли.
   – По-всякому приходилось. А вообще я драться любил. Стоишь, еще разговариваешь с ним, а в голове уже так… знаешь… весело. И вот тут в животе замирает… Как холодом.
* * *
   На милиционере была кожаная куртка. Черная, блестящая, такая гладкая. Сидела на нем коробом и почти не гнулась в локтях. Средневековый стражник в доспехах. Кого они убивают, чтобы содрать кожу такой толщины? Тулья у фуражки – как памятник полету Гагарина в космос. Если смотреть снизу – закружится голова. Но на этого можно было смотреть только сверху. Маленькое смеющееся лицо, которому все равно, что оно маленькое. Главное, что над ним кокарда. А в щеках отражается левый и правый погон. Две узких лычки. Но шире, чем возможность сказать ему: «Да пошел ты на хуй, козел». Намного шире. Под левым глазом такая розовая пимпочка. То ли бородавка, то ли еще что.
   Вот в эту пимпочку Генка ему и уебал.
   Всегда было интересно – какие люди идут туда работать? Родители приехали в Москву по лимиту. АЗЛК или завод по ремонту радиоприемников. Лет двадцать назад. Родственникам в письмах – мы теперь москвичи. Когда пишешь – даже самому приятно. С этого и начинаешь письмо. Но в гости, посмотреть на сынишку, – никак. Потому что общага. И потому что надо приютить не на одну ночь. Не скажешь ведь – приезжайте, у нас тут такое метро! Покатаемся на эскалаторе, а к вечеру мы вас обратно на поезд посадим. Что дома скажут? «Да какие вы москвичи? Общага, блин, чуть не в Химках. Лимита!» Сами бы тут попробовали. А мать пишет – приезжайте на внучиков посмотреть. У брата давно уже трое. Мы осенью зарезали кабана. Сала хоть немного возьмете. А Витька все пьет. Трудно у вас в Москве-то там со свининой? На конверте обратный адрес – деревня Звизжи. А в конце письма, как всегда, – «Досьвидания». Слитно и с мягким знаком. И что будешь ей отвечать? Подарков одних надо везти – никакой зарплаты не хватит. Поэтому в итоге проходят все эти двадцать лет. И вот АЗЛК дал квартиру. Две комнаты. Но мать уже умерла. И дядя Витя совсем спился. Значит, надо думать о сыне. Есть еще брат, но с ним как-то не по-людски. Приезжал лет восемь назад. Выпили и подрались. Сказал – и сын у тебя такой же. А какой? Нормальный. Время настало – пошел работать в милицию. Такая вот жизнь.
   А тут подходим мы с Генкой, и Генка бьет его по лицу.
   – Дураки вы, – сказала Марина. – С милицией драться.
   – Не надо зеленкой, – сказал Генка. – Будет щипать.
   – Вы же в Чечне воевали. А теперь зеленки боитесь. Подожди, не верти головой. Я тут вот сейчас помажу.
   – Не надо зеленкой. Я же говорю – я ее не люблю.
   – А кто любит? Знаешь, как у меня от нее дети визжат. Вас что, заставляли с милицией драться?
   Но мы с ними и не дрались. Просто этот маленький мент сказал, что с моей рожей не по вокзалам ездить, а дома сидеть. Чтобы пассажиры не испугались. И Серегину фотокарточку у нас забрал. Тем более что у Генки паспорта с собой не было. Милиционер этот, в принципе, насчет моего лица просто пошутил.
   Только Генка его юмора совсем не понял.
   Но зато мы капитана нашли.
* * *
   – Какого еще капитана? – сказала Марина, когда убрала со стола все медикаменты.
   – Нашего. С которым мы ехали в БТРе. После того как граната в броню попала, он на блокпост побежал. За пацанами. У него ноги были целые. Если бы не он, нас бы возле этого БТРа снайперы положили. Все бы и остались там.
   Марина вдруг застыла посреди кухни с чайником в руке и посмотрела на Генку. Потом она посмотрела на меня. Потом снова на Генку.
   – Что? – сказал он. – Зеленкой мазать больше не дам.
   – Как же это так? – сказала она. – Вы ведь совсем мальчики.
   – Ну, там с крыш тоже не девочки стреляют. Хотя иногда бывают и девочки… Мы однажды зачищали квартал, и я там на чердаке в одной школе…
   Я сильно толкнул Генку ногой под столом. Он замолчал и уставился на меня.
   – И что? – сказала Марина, наливая чай. – Что произошло в той школе?
   – Ничего, – сказал он. – Не могли бы вы мне вот тут еще зеленкой помазать? Кажется, мы одну ссадину пропустили. А я пока насчет капитана вам расскажу.
   Когда вошел отец, одной рукой она прижимала Генкину голову к своей груди, другой махала над ним в воздухе и при этом еще дула ему на лоб.
   – Здравствуйте, – сказал отец. – Что это у вас тут такое интересное происходит?
   – Привет, – сказал я. – Марина нас лечит.
   – Лечит? – лицо у него стало еще больше чужим. – А дети где?
   Марина отпустила Генкину голову.
   – Сейчас я их приведу.
   – Здрасьте, – сказал Генка, потирая лоб.
   – Что здесь произошло?
   Он опустил свой «дипломат» на пол.
   – Может быть, ты сначала разденешься? – сказала Марина.
   Голос у нее тоже вдруг изменился.
   – Константин, я жду объяснений. Константин, ты слышишь меня? Костя!
   Я его слышал. Точно так же хорошо, как тогда, в машине. Ревнивая дура – сказал он ей. Ревнивая дура. Кому ты нужна со своей ревностью? Сидишь, как синий чулок, когда вокруг все веселятся. А мать смотрела на него и молчала. Хотя она тоже слышала его хорошо. Только подбородок начал подрагивать.
   – Ты меня слышишь, Костя?
   – Я тебя слышу. Не надо на меня орать.
   – Что? Что ты сказал?
   – Я сказал тебе, чтобы ты заткнулся.
   Марина резко повернулась ко мне и схватила меня за руку.
   – Костя, подожди!
   – Нет, нет, Марина, отойди от него! Что ты сказал мне, сын?
   – Я тебе не сын. Твоего сына убили в Грозном, когда сгорел наш БТР. Я – другой человек. Тот пацан, который боялся тебя, остался в том БТРе.
   – Подождите, вы оба! – Марина бросалась то к нему, то ко мне. – Николай! Просто ребята подрались с милицией. У них отобрали фотографию того мальчика, которого они ищут. Как его зовут? Я не помню! А потом их выручил тот капитан. Помнишь? Костя рассказывал, что он с ними в Грозном вместе ехал в тот день. Просто у него ребенок на вокзале потерялся! Он его к бабушке хотел отвезти. А когда он пришел за ним в милицию, то там увидел ребят, но их милиционеры уже побили. И еще он им обещал помочь найти этого мальчика. Я не помню, как его зовут!
   – Сергей, – сказал Генка. – Мальчика зовут Сергей. Только он давно уже не мальчик.
   – Да? – сказал отец. – Что же вы мне сразу не рассказали?
   – Ты не слушал, – сказал я. – Поехали, Генка.
   – А ты не останешься с нами? – сказала Марина.
   – Нет, – сказал я.
* * *
   В Подольск Генка везти меня не захотел. Сказал – у меня переночуешь. Теща уехала к родственникам в Рязань.
   – Лучше бы она совсем туда отвалила.
   – Проблемы?
   Он не ответил, но по его лицу я понял, что да. Я представил себе его жену – сгорбил ее, дорисовал морщин, сделал пожиже волосы, надел на нее домашний халат и посмотрел на то, что получилось. Потом нарисовал рядом Генку. Каким он будет через тридцать лет. Потом Пашку, потом Марину, потом себя. Мы все были маленькие и поместились в правый нижний угол листа. Основное поле осталось чистым. Я чувствовал, что там что-то есть, но прикасаться к этому пока не решился.
   Свое лицо рисовать было легче всего. Оно не состарилось. Просто стало еще темней.
   – Ты чего задумался? – сказал Генка.
   – Ничего. Просто думаю – что с нами будет.
   – А чего тут думать? Сейчас приедем – водки возьмем.
   Насчет водки я был согласен. После всего, что произошло, без нее обойтись было бы трудно.
   Можно, но как-то не так.
   – Подожди, – говорил Генка, когда все уже улеглись спать. – Сейчас я угадаю – кто это.
   Он наливал нам обоим, выпивал, смотрел на мой рисунок и говорил:
   – Замкомвзвода. Точно? Ему легкое прострелили в Урус-Мартане. Я помню. А ну-ка, давай еще.
   Я рисовал, он морщил лоб, снова наливал водки.
   – Чего-то этого я не помню. Кто это?
   Я дорисовывал шлемофон.
   – А! Это Петька – водитель из транспортной бригады.
   Я рисовал еще.
   – Танечка – медсестра… Артиллеристы – я у них спирт менял на сапоги… Командир батальона… А это… Подожди… Что это у тебя?
   – Это взрыв. Кумулятивный снаряд прожигает броню… Ну… мне кажется, что он ее так прожигает.
   – Понятно. А это чего?
   – Это духи стреляют с крыш.
   – Где они? Тут у тебя одни окна.
   – А вот огоньки. Видишь? Каждый огонек – выстрел.
   – Так ты рисуешь все простым карандашом. У тебя тут, блин, все серое. Подожди, я у дочки сейчас цветной поищу. Тебе какой принести? Или все сразу?
   – Да не надо. Разбудишь еще.
   Но он уходит, задев по дороге стол. Пока его нет, я все равно рисую. Возвращаясь, он снова толкает стол и рассыпает пригоршню цветных карандашей на пол.
   – Да брось ты их, – говорю я. – Мне удобней простым.
   – Ни фига себе, – говорит он, дыша мне в щеку сладким запахом водки.
   Он смотрит на танк, который попал в засаду на узкой улочке и которому через минуту конец. Он смотрит на то, как из БМП вынимают солдата, у которого разорвана грудь. Он смотрит на то, как другому солдату зашивают живот прямо на земле. Он смотрит на то, как взлетает тело от взрыва противопехотной мины. Он смотрит на то, как, пригибаясь, бегут в укрытие наши пацаны и как один из них взмахивает руками и приседает, как птица, когда в него попадает пуля, но он еще не успел этого понять. Генка смотрит, как я рисую, а я слышу его дыхание у себя за спиной.
   – Подожди, а это чего?
   – Это наш лейтенант. Со своими детьми.
   – Так его же убили. А у тебя ему тут лет тридцать пять. Он же молодой был совсем. И детей у него не было.
   – Ну и что? – говорю я. – А здесь он с детьми. Могли у него потом родиться дети?
   Генка долго молчит, смотрит на мои рисунки.
   – Ты знаешь чего? – наконец говорит он. – Дай их мне. Все.
   – Возьми, – говорю я. – Я просто так их нарисовал.
* * *
   На следующее утро заехали за Пашкой и все втроем отправились в Ярославль. Генка сказал, что, может, кто-нибудь из однополчан что-то слыхал про Серегу. Мало ли куда он мог зарулить. В Ярославле жил один пацан из нашей роты.
   – А по вокзалам шарахаться смысла уже никакого нет. Всех бомжей там достали. Видал, Пашка, как нас отфигачили менты?
   Генка повернулся через сиденье и показал Пашке свое лицо. Я тоже посмотрел на него, хотя видел уже много раз эти ссадины. Просто за все это время Генка впервые с Пашкой заговорил.
   Тот дернулся к окну, как будто хотел отвернуться, но на него эта рожа смотрела в упор. Перемазанная в зеленке. Не знаю, почему Генка в атаку пошел.
   – А ты знаешь, Костя какие рисунки рисует? Офигеть можно. Я тебе потом покажу. Там, на этих рисунках, все наши.
   Мы ездили каждый день. Мы были в Твери, мы были в Калуге. Мы ездили во Владимир. За неделю мы объехали пять городов. Я ночевал во Фрязино то у Генки, то у Пашки, а наутро мы снова садились в джип и ехали к кому-нибудь из тех, с кем вместе служили в Чечне. Пили водку, разговаривали, вспоминали войну, слушали семейные истории. Иногда я говорил, что выйду покурить, и долго стоял где-нибудь в подъезде, трясясь от холода и выдыхая в темный воздух прозрачный пар. Первые пять минут – чтобы успокоиться, а потом – чтобы дорисовать в голове то, на что у судьбы не хватило времени. Или желания.
   Одному я дорисовывал ногу, другому жену. Третьему – убитых друзей. Четвертому – чтобы ребенок был здоровый. Я рисовал сильными этих пацанов, их жен – красивыми, а детей – смешными. Я рисовал то, чего у них нет. Карандашами у меня бы так не получилось.
   Но ни один из них про Серегу ничего не знал.
   – Куда ты опять исчез? – говорил Генка, когда я возвращался на кухню, где от сигаретного дыма дышать было просто нечем.
   – Курил.
   – Прикалываешься? Поехали. Сегодня мимо опять.
   – Ну, давай, братан, – говорил он, прощаясь. – Может, тебе лекарств каких привезти? Тебе чего доктора прописали?
   И незаметно мы стали объезжать все те же места еще раз. По второму кругу. А где и по третьему. Зависело от того, удалось ли за один раз все привезти.
   – Вот смотри, здесь у тебя от печени. Это для кровообращения. Мне в аптеке сказали, что помогает – просто зашибись. Будешь по потолку бегать. А это витамины – их тоже полезно жрать.
   – А прибор для измерения давления?
   Генка смотрел на него, потом на меня, потом на Пашку.
   – Вот, блин. Хули ж вы мне не напомнили? Ладно, братан, мы тебе эту байду в следующий раз привезем.
   А потом он начал оставлять им деньги.
   – Ты знаешь, ты давай, сам там себе чего-нибудь купи. Или жене. Тут вроде немного, но хули мы будем мотаться туда-сюда? Да ладно, брось ты… Потом рассчитаемся. Земля круглая – с нее просто так хуй что упадет. Все на ней остается.
   Пашка смотрел, как Генка отдает деньги, и я чувствовал, что он теперь по-другому сидит на заднем сиденье, когда мы едем домой. Не так, конечно, чтобы сесть вперед, потому что мне все равно было – где сидеть, но уже и не так, чтобы совсем в углу, у самой двери, и лицо – на девяносто градусов от той точки, где начинается Генкин затылок.
   Вот только про Серегу мы не узнали ничего.
* * *
   Как нарисовать ожидание? Бесконечная прямая линия, которая не упирается ни во что? От листа, на котором ты начал ее чертить, остается только воспоминание. Белое и квадратное. А мог быть рисунок. Кошка или собака. Или ребенок и дом. Но ты начал чертить линию. Теперь тебе уже не остановиться.
   Русская женщина в Грозном. Лет пятьдесят. Заплакала, когда мы подъехали и спрыгнули с брони. А может быть, плакала и до нас. Потому что муж был чеченец. Вместе учились в педагогическом. Забили насмерть в следственном изоляторе в Чернокозово. Наши. До войны преподавал биологию. Пряталась потом с другими русскими бабами в подвале вместе с детьми. Пока чечены не бросили туда гранаты. Сначала одну, потом другую и потом, кажется, третью. Она точно не помнит. Знает только, что у нее никого больше нет. Помнит взрывы и лица детей еще помнит. «Человек сидит в тюрьме – у него срок есть. Он знает, чего ему ждать. А у меня даже срока нет». Дождь по лицу мелкий, и мы в лужах стоим. Автоматы позвякивают, потому что мы в лужах переступаем. Ждем команды. Даже не курит никто.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация