А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Жажда" (страница 3)

   Насколько я понял из их пьяных рассказов, когда они по очереди приезжали ко мне, дело там завертелось из-за пятидесяти штук баксов. Большие, конечно, деньги, но стоило ли оно того? Ездить потом ко мне, раскачиваться на табуретке и без конца повторять – ну, ты же знаешь, что я не мог его кинуть? Знаешь ведь? Ну, скажи, а?
   Да на фиг они нужны были, эти разговоры. Потому что ни тот, ни другой никак успокоиться не могли. Ездили ко мне и пили мою водку. А главный прикол состоял в том, что я действительно не знал – кто из них взял эти бабки.
   Они сначала хотели на них себе два дома купить где-нибудь за границей. Потому что деньги были халявные, с неба свалились, никто их, в общем-то, и не ждал – так, дело одно хорошо обернулось. Но потом узнали, что пятьдесят штук на два дома не хватит – хватит только на один дом. И решили их пока отложить – типа, потом что-нибудь придумаем. Но когда наступило потом, денег уже не было. И каждый из них говорил, что он их не брал. Пашкина жена ходила к Генке домой и о чем-то с ним разговаривала. Генка мне об этой встрече говорить не хотел, а Пашка, когда пьянел, просто скрипел зубами. Дурацкая тоже привычка.
   Короче, история была – дерьмо. Обычное дерьмо на палке.
   Поэтому теперь Пашка рассматривал в окно родное Фрязино. С глубоким и неподдельным интересом. А Генка вел джип, как будто сдавал на права. И я рядом с ним – типа инструктора по вождению. Только машину водить я совсем не умел. И Фрязино за окном меня тоже волновало не очень.
   – Что это у тебя? – сказал я, поднимая с пола книжечку в синем переплете.
   – Да придурок один подарил, – сказал Генка. – Миссионер какой-то американский. Мебель у нас заказывал для своего молельного дома.
   При слове «у нас» он, впервые с тех пор как Пашка сел в джип, оторвал взгляд от дороги и посмотрел назад. Вернее, не посмотрел, а как бы шевельнулся в ту сторону.
   Я открыл книжку на середине и прочитал первое, что попалось мне на глаза: «Вошел же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати».
   – Брось ее вон туда, – Генка открыл передо мной бардачок. – Надо будет жене отдать. Она в последнее время этой херней увлекается.
   – Подожди, – сказал я. – Дай-ка мне еще посмотреть.
* * *
   Отец как-то в детстве сказал: «Не читай много – испортишь глаза». А я и так много не читал. И мало не читал тоже. Книжку, с которой он меня тогда увидел, я вообще в руки случайно взял. Это была мамина книжка про то, как вязать. Крючки всякие, петельки. Не знаю, зачем я ее открыл. Скучно было, наверное. А тут отец подошел. И говорит – не читай много.
   Насчет велосипеда та же история. И насчет того, чтобы научить набивать мяч. То есть как будто и нет ничего. Ни велика, ни мяча, ни коленки. И меня тоже нет. А соседские пацаны есть. Во всяком случае, велик им каждому держал свой отец. Стоял сзади и держал за багажник. А потом спрашивал меня – подержать? Но я всегда говорил – не надо. Потому что так лучше, когда один. Приходишь домой и трешь свои синяки столовой ложкой. А отец шуршит газетой, смотрит на тебя и говорит – после этого обязательно ее помой.
   Поэтому когда в Серегиной квартире никто нам дверь не открыл и Генка сказал, что, видимо, придется ехать к моему отцу, я просто молча стоял в этом грязном подъезде у зеленой стены, смотрел на него и не знал, что ему на это ответить.
   – Ну и чего ты вылупился? – сказал он. – Чего ты молчишь? Ты же по пьяни сам говорил, что он у тебя в московской мэрии работает. Поедем к нему, поговорим. Он там узнает у себя насчет продажи этой квартиры. Кто купил и когда. И насчет бомжей у них там тоже должна быть какая-то служба. Регистрация… В общем, чего – куда. Поехали. А то время уже, на хрен, шепчет.
   – Я не видел его десять лет.
   – Ну и хули? Теперь увидишь. Кончай сопли жевать. Нам без него никто информации насчет Серегиной квартиры не даст. А без такой информации сюда можно вообще не соваться. Нам надо узнать – кто там живет. И как они вообще туда, на хрен, попали. Давай-давай, говори адресок.
   Я посмотрел на Пашку, но он в этот момент отвернулся.
* * *
   – Вам кого? – сказала молодая женщина, открывая дверь.
   Испугалась. Слышно было по голосу. Мы стояли там перед ней, как три бандюгана. Я старался хоть немного спрятаться за Генку. Хотя бы лицо.
   – А, это ты, Костя, – сказал отец, появляясь в коридоре у нее за спиной. – Заходи. Давайте, ребята, все проходите.
   Я сделал шаг из-за Генкиной спины, и отец крепко обхватил меня своими руками.
   – Вот ты и приехал. А я тебя давно жду.
* * *
   Водка у него была дорогая. С импортными этикетками и в красивой бутылке. Но мало. Хватило только на пятнадцать минут.
   – Марина, купи нам еще водочки, – сказал отец. – А то нас тут всех скоро замучит жажда.
   – У тебя завтра совещание, – сказала она, стараясь не смотреть в мою сторону.
   – Я помню. Ты сходи, золотая, купи. Мне надо с сыном наконец водки попить. Чего ты так долго не приезжал? А, Костя?
   – Дела были, – сказал я.
   – А я все хотел тебе брата с сестрой показать. Ты знаешь про них? Они, правда, сейчас в школе. Наташка в пятом классе, а Славка в первый пошел. Оба во вторую смену. Знаешь, такие смешные.
   – Я представляю.
   – Да ничего ты не представляешь. Давай рассказывай – ты-то как?
   Он посмотрел мне в лицо, и я увидел, что ему это было нелегко сделать.
   – Сам видишь.
   – Да ладно тебе. Всякое в жизни бывает. Главное, что живой.
   Он помолчал и повертел в руках пустую рюмку.
   – А вообще как? Тяжело пришлось?
   – Несладко.
   – Понятно. А как угораздило?
   – В БТР из «шмеля» долбанули.
   – А ребята были с тобой?
   Он посмотрел на Генку и Пашку.
   – Их раньше вытащили. Серега думал, что мертвый я.
   Отец еще немного помолчал, потом глубоко вздохнул и оторвал взгляд от пустой рюмки.
   – А насчет вашего Сергея, честно говоря, не знаю, как вам помочь. Я совсем в другом отделе. Занимаюсь патриотическим воспитанием.
   – НВП, что ли, в школах проводите? – сказал Генка.
   – Не только.
   – Ясно. Зарницы, значит. Всякая фигня.
   – Это не фигня, – сказал отец и поставил рюмку на стол. – Надо поднимать престиж армии.
   – А вы сами в каком звании?
   – Подполковник.
   – Круто. Воевали уже? Горячие точки? Афганистан?
   Отец посмотрел на Генку, и глаза у него чуть сузились.
   – Нет, не пришлось. Я занимаюсь кадровой работой.
   – Ясно. Вопросов больше нет.
   – Вот ваша водка, – сказала Марина, входя на кухню. – Можете упиться.
   – Да нет, спасибо, – сказал Генка. – Мы лучше пойдем. Водки в любом другом месте – как грязи. А нам с утра снова в Москву. Все равно будем искать до упора. Счастливо оставаться, товарищ подполковник. Понятно теперь, почему Костя не хотел ехать к вам.
   В коридоре, уже у самой двери, вдруг заговорила Марина:
   – Но если вы завтра снова приедете в Москву, может, Константину лучше у нас ночевать остаться? Зачем ездить взад-вперед? Все равно еще есть одна свободная комната.
   – Нет, спасибо, – сказал я. – Мне надо в Подольск. У меня там одно важное дело.
   Внизу Генка сел в джип, запустил двигатель, но почему-то не спешил трогаться.
   – Слышь, – он наконец повернулся ко мне. – А знаешь что? Ты лучше оставайся. Какого хрена мы будем возить тебя в Подольск? Лишних часа полтора на дорогу. Завтра мы за тобой заедем в одиннадцать часов. Он же отец твой. Давай, братан, выметайся.
* * *
   – Вот ваша комната, – сказала Марина, пропуская меня вперед. – Располагайтесь. А Николай тем временем приведет из школы детей. Она тут у нас совсем рядом. Прямо во дворе.
   Мне было немного странно оттого, что она называет отца Николаем. Мать всегда называла его по фамилии. Как одноклассника в школе. Или как политического деятеля из газет.
   – Это я тут повесила, – сказала она, заметив мой взгляд. – Люблю армянскую живопись. Не знаю, правда, кто написал, но пейзаж явно ереванский. Видите – вот тут характерные грозовые тона, и вот эти домики, взбирающиеся на гору. Я детство провела в Ереване. Там очень красиво.
   – Это Эль Греко, – сказал я.
   – Что?
   – Это репродукция картины Эль Греко. Испанский художник. По происхождению грек. Настоящее имя – Доменико Теотокопули. Но это неважно.
   Она перевела взгляд на меня. В глазах удивление.
   – Вы уверены?
   – Да.
   Я смотрел на нее и думал – чего не хватило моей матери, чтобы соперничать с ней?
   – Ну, если вы так считаете…
   В голосе – бездна сомнения.
   – Я не считаю. Это Эль Греко.
   Она снова посмотрела на меня и наконец улыбнулась.
   – Хорошо. Эль Греко так Эль Греко. Какая, собственно, разница? Знаете, вы не обижайтесь на своего отца. У него сейчас очень сложная ситуация на работе. Может быть, я смогу вам чем-то помочь.
   – Вы?
   – Да. У меня есть знакомые журналисты, которые занимаются криминальной хроникой. У них большие связи с московской милицией.
   Я хотел сказать, что это было бы неплохо, но в это время раздался звонок.
   – Вот наши пришли, – сказала она. – Пойдемте, я вас познакомлю.
   Девочка даже не посмотрела на меня. Прошептала «здрасьте» и быстро скользнула в комнату. Очевидно, отец их предупредил.
   Чтобы не глазели.
   Но мальчик был совсем маленький. Круглые щеки, круглые глаза. Смотрел на меня не отрываясь. Даже рот немного открыл. И куртку свою перестал расстегивать.
   Отец сказал:
   – У них последнего урока не было у обоих. Целый час на улице играли в снежки.
   – Слава, невежливо так смотреть на людей, – сказала Марина из-за моей спины. – Познакомься, это твой брат.
   Я присел перед ним и протянул ему руку.
   – Здорово, братишка. Меня зовут Константин.
   У него глаза стали еще больше. Посмотрел на меня, потом на Марину. Протянул руку и наконец сказал:
   – У меня уши замерзли, как каменные. Совсем не гнутся.
* * *
   – Они такие разные, – сказала Марина, когда отец пошел укладывать детей спать. – Славка очень самостоятельный. До всего хочет дойти сам. А Наташка живет рядом с ним, как цветочек. Лишь бы солнышко на нее светило. Хотя старше его на три года. Вот, клади себе сахар.
   Она замолчала на секунду и улыбнулась.
   – Помню, как-то отводила ее в детский сад и очень опаздывала. Номер сдавали, не спала целую ночь. А Наташка по дороге упросила меня забежать на рынок. Ягодку хотела купить.
   Она опять улыбнулась.
   – Прибежали в детский сад очень поздно, а воспитательница не мне стала выговаривать, а на нее начала кричать: «Почему ты так поздно приходишь? Все дети уже собрались». Знаешь, такая строгая дама.
   Она посмотрела на меня.
   – Ничего, что я говорю тебе «ты»?
   – Нормально.
   – Вот. А Наташка смотрит на нее, смотрит. Потом протягивает ручку вперед, открывает ее и говорит: «Черемушка». А там у нее в кулачке все слиплось. И улыбается стоит.
   Она прикрыла глаза рукой на секунду.
   – А воспитательница эта смотрит на нее и не знает, что ей сказать. Так и разошлись без ругани. Я, наверное, на всю жизнь запомню. Ты бери конфеты, чего ты просто так-то чай пьешь?
   – Мне нормально. Я сладкого не люблю.
   – Это потому, что ты водку любишь. Все, кто водку пьют, сладкого не едят. И наоборот. Я, например, даже запаха ее не могу вытерпеть. Меня сразу тошнит. Как вы ее пьете – не понимаю.
   – Нормально пьем. Просто надо привыкнуть.
   – Ну ладно, – сказала она. – Это неважно. Я же тебе про детей начала… Ничего, что я так много про них говорю?
   – Ничего. Мне интересно.
   – Они же тебе брат и сестра.
   – Да-да, я понимаю.
   – Вот. А Славка совсем другой. Маленький такой, но уже упрямый. Учит какие-то английские слова. И никто его, главное, не заставляет. Говорит – надо для одной компьютерной игры, она только на английском. Еще в шахматы научился играть. Теперь мучит каждый день Николая. Говорит, что обыграет его через год. Упрямый такой.
   Она опять улыбнулась.
   – А Наташка, как обезьяна, все повторяет за ним. Хоть и старше его на три года. Подошла ко мне и спрашивает – как ходит конь? Буквой Г через две или через три клеточки? А я не помню сама. Пришлось спрашивать у Славки.
   Марина встала и прикрыла дверь.
   – Правда, ссорятся иногда. Редко, но все-таки бывает. Позавчера Славка доставал из-под кровати мяч, а Наташка в это время ходила по комнате с закрытыми глазами. И сказала ему, что если наступит на него, то она не виновата. Ну и сразу же, естественно, наступила…
   – А чего это вы тут закрылись? – сказал отец, заглядывая на кухню. – Я думал – вы телевизор смотрите.
   – Я боялась, что мы громко говорим. Наливай себе чай. Я Константину про детей рассказываю. Уснули уже?
   Отец посмотрел на меня и улыбнулся.
   – Уснули. Славка мне знаешь что сейчас сказал? Говорит: «Какие-то ботинки у меня некомпетентные. Ты мне новые лучше купи». Представляешь – «некомпетентные».
   Марина засмеялась и махнула рукой:
   – Года три назад он как-то проснулся и говорит: «А как произносится цифра сначала один, потом восемь?» Я отвечаю: «Восемнадцать». Тогда он продолжает: «До Нового года осталось восемнадцать дней». Я с тех пор ломаю голову – откуда он знал, сколько осталось дней, если даже не мог назвать цифру? И ведь точно восемнадцать дней оставалось.
   – Он ждал подарки, – сказал отец. – Вспомни себя в детстве перед Новым годом.
   – О, это было так давно…
   Я смотрел на своего отца – как он наливает себе чай, кладет в него сахар и садится к столу; на его жену, которая смотрит на него и смеется; на кухонный стол с конфетами под низким розовым абажуром; на свою синюю чашку, в которой остыл чай; на пластмассовый пистолет, забытый на другом конце стола Славкой, – я смотрел на все это, и в голове у меня появлялись странные мысли. Вернее, не мысли, а одна мысль. Даже не мысль, а простой вопрос.
   Почему?
   Я смотрел на них и думал – почему со мной получается так? Почему одни горят, а других выносят? Почему отец, который у меня был, в итоге достался другим детям? Почему человек, которого я хотел иметь своим отцом, бросил меня и уехал куда-то на Черное море? Почему придурок, который теперь называет себя моим отцом по закону, так достал меня, что я целых полгода не могу найти сил, чтобы увидеть свою собственную мать?
   Впрочем, для одного «почему» всего этого было, наверное, слишком много. Одним вопросительным знаком явно не обойтись.
* * *
   Утром Генка приехал один. Сказал, что Пашка решил добираться на электричке. Я сел рядом с ним, и мы поехали. За десять минут он не произнес ни слова. Это было совсем не похоже на Генку, но мне было не до него. Я думал о своих новых родственниках.
   – Блин, да выброси ты ее, – подал он наконец голос, увидев, что я опять поднял с пола ту синюю книжечку, которую нашел у него в машине вчера.
   Я промолчал и снова открыл ее наугад: «Народ сей ослепил глаза свои и окаменил сердце свое, да не видят глазами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб Я исцелил их».
   – Слушай, – сказал я. – А чего ты темные очки надел? Солнца же нет.
   Генка повернул ко мне лицо на секунду, но ничего не ответил.
   Пашка тоже был в темных очках. Стоял у входа в метро и смотрел прямо себе под ноги. Как будто слепой. Только у него были очень большие очки. Как у фотомодели. Может быть, у жены взял.
   – Вы что, прикололись? – сказал я, когда он сел в джип. – На фига вам очки? Сегодня же нет солнца.
   Пашка ничего не ответил. Генка переключил скорость и нажал на педаль.
   – Подожди-ка, – сказал я. – Постой. Останови машину.
   – Ну чего? – он снова повернул ко мне лицо.
   Я быстро протянул руку и сдернул с него очки. Под левым глазом у него был синяк. Глубокого фиолетового цвета.
   – Ты чего, сдурел? – сказал он, выхватывая свои очки у меня из рук. – Крыша поехала?
   Пашка отвернулся к окну и даже не смотрел в нашу сторону. Молчали, наверное, минуту. А может быть, целых две.
   – Ну и кто кому навалял? – наконец сказал я, стараясь говорить тихо. – Выяснили – кто оказался круче?
   Они молча смотрели прямо перед собой. Ни один из них не произнес ни звука.
   – Очки надели, – продолжал я. – Очки надели, чтобы никто не увидел – что у вас на лице. Чтобы все думали, что у вас с лицом все в порядке. Просто глаза болят. Ослепли от яркого солнца. А мне какие очки, блин, надеть? Мне, блин! На мою, блин, вот эту рожу!
   Я сам не заметил, как заорал.
   – На хрена вам эти очки? Вас что, ваши дети боятся? Вашим женам противно на вас смотреть? Это вас, что ли, соседи зовут, когда у них дети не хотят спать? Или, может, с вас тельняшку вместе с кожей снимали? Вырезали ее по кускам, потому что она, сука, прямо в тело вросла. Вплавилась туда, как родная. Если бы вы знали, как заебали вы меня со своими бабками, со своим молчанием, со своими рожами. Как вы меня заебали! Я не понимаю – на хрена вам нужны очки. Вам-то что за очками прятать?
   Я замолчал. Мы просидели так минут пять. Потом Генка покашлял и снова включил скорость.
   – Ну что, поехали? – сказал он. – Хули теперь сидеть? Серегу искать надо.
* * *
   В детстве часто дерешься с друзьями. Сцепишься с кем-нибудь в подъезде и стукаешь его головой об ступеньки. А наверху соседи ключами бренчат.
   Не потому, что ты его ненавидишь, а потому, что он всегда рядом. Просто так получается.
   Что вообще остается от детства? Сны, в которых ты подходишь к своему первому дому и пытаешься открыть дверь, зная, что там – никого? И ты опять такой маленький, что до ручки не дотянуться. Запахи?
   Или тот ужас в детском саду, когда все уснули, а ты просидел на своей раскладушке весь «тихий час», потому что вдруг понял, что когда-нибудь ты умрешь? Насовсем. И пододеяльник от этого весь превратился в комок и стал липким. И потом тебя вырвало во время полдника, потому что нельзя пить теплый кефир после таких открытий. А воспитательница сказала – возьми тряпку и сам убирай, никто не будет за тобой тут вылизывать, надо же, какой неопрятный мальчик. И тебя вырвало еще раз. Потому что тебе было всего четыре года. И это не самый лучший возраст для того, чтобы встретить женщину, которой нет никакого дела до твоей смерти. Но ты все убрал.
   Короче, неясно – что остается от детства.
   На следующий день они не приехали. Ни Генка, ни Пашка. Даже не позвонил никто. Я сел в кресло и стал смотреть на детей. Марина с отцом ушли сразу же после завтрака.
   – А ты не пойдешь на работу? – сказал Славка.
   – Нет, – сказал я. – У меня пока работы нет.
   – Хорошо, – он очень серьезно покачал головой. – А то у папы с мамой всегда много работы, и они с нами не сидят.
   – А со мной уже не надо сидеть, – сказала Наташка. – Я скоро на фигурное катание пойду.
   – Ты карандаш неправильно держишь, – сказал я Славке. – Давай я тебе покажу, как надо.
   – А ты умеешь? – Он недоверчиво посмотрел на меня. – А то бумаги совсем нет. У мамы есть целая пачка, но она ругается. А Елена Викторовна сказала всем на урок белочку принести. Ты умеешь?
   У него в голосе зазвучала надежда. Замолчал и уставился на меня.
   – Не знаю. Давай попробуем. Только лучше рисовать на полу. Я люблю рисовать лежа.
   Он с готовностью сполз со стула.
   – Я тоже люблю на полу. А как лежа рисуют?
   – Вот так. Ложишься на живот и рисуешь. Понял?
   Наташка подняла голову от своих уроков и смотрела на нас.
   – Вот так, – сказал я. – Ложишься и потом рисуешь.
   Через минуту он выхватил у меня листок, вскочил с места и бросился к сестре.
   – Смотри, Наташка! Смотри – как он нарисовал!
   Она встала из-за стола, подошла ко мне и тоже опустилась на пол.
   – А Барби можешь нарисовать?
   – Я хочу покемона! – закричал Славка. – Нарисуй покемона!
   Я пожал плечами:
   – Не знаю, кто такой покемон.
   Наташка сказала:
   – Нарисуй Барби.
   Потом они попросили Снежную Королеву. Потом ежа. Потом Бритни Спирс и черепашек-ниндзя. Когда кончилась бумага, Славка убежал в комнату к Марине. Вернувшись, он на секунду застыл на пороге, потом подбежал ко мне, протянул целую пачку бумаги и видеокассету, поднялся на цыпочки, закрыл глаза и, сдерживая дыхание, выдохнул:
   – Я хочу покемонов. Всех.
   Пока мы смотрели мультики, а я рисовал, Наташка со Славкой то и дело бегали на кухню и таскали оттуда чипсы, кока-колу, конфеты и сыр. Часа через два весь пол был устлан бумагами и завален едой. Когда кончились мультики, я рисовал уже просто так. Дети смотрели на мои рисунки и старались угадать – что у меня получается. Славка почти всегда угадывал первым.
   – Бегемот! – кричал он, и Наташка огорченно вздыхала. – Страус! Яйцо! Подводная лодка!
   Чтобы Наташке не было так обидно, я начал рисовать то, что любят девочки.
   – Это, наверное, пудель, – говорила она. – А это сиамская кошечка. А это учительница, потому что у нее в руке есть указка. Это, наверное, стюардесса. А это я не знаю – кто. У нее какая-то странная шапочка.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация