А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Жажда" (страница 2)

   Короче, я ничего особенного про свои рисунки не думал. Что в них такого? Рисунки – они и в Африке рисунки. Все равно в основном с пацанами во дворе тусовался.
   Бегали за девчонками, на гитаре играли, портвейн пили иногда. Потом ходили смотреть, как военкомат сносят.
   Стоишь на развалинах, куришь и думаешь – вот здесь я сидел голый на приписной комиссии, задница еще так смешно к этой кушетке прилипает. Типа – всё, зла больше нет. И на душе так прикольно. Как будто Кощея Бессмертного зафигачили. Но потом оказывается, что бесполезно. В соседнем квартале построили новый военкомат. На этот раз уже не деревянный. Как в сказке – мочишь Кощея, а он только круче становится. Не зафигачишь его до конца.
   Так Генка на войне говорил. Я у него этому слову научился.
   – Зафигачим сейчас черножопых, пацаны. Чего так нахмурились? Очко заиграло?
   Залазит в БТР и смеется. Стукает себя по каске рожком.
   – Не ссыте. Все будет нормально. Дай-ка я вот сюда сяду. Давай-давай, жопу подвинь.
   И сел на мое место. Но мне было все равно. Никто ведь не знал, что граната прожжет броню как раз там, куда он меня подвинул.
* * *
   А потом Александр Степанович вдруг стал сердиться.
   – Ты невнимательный, – говорил он. – То, что ты умеешь рисовать, – еще ничего не значит. Художник должен уметь видеть. Посмотри в окно. Скажи, что ты там видишь?
   – Я не художник, – говорил я.
   Тогда он брал со стола ботинок, который я рисовал, и кидал его в мою сторону.
   – А я говорю тебе – подойди к окну!
   И я подходил. Потому что мне неохота было сидеть на занятиях у нашего завуча. Лучше уворачиваться от ботинка, чем делать вид, что ты не замечаешь, как от человека во все стороны летит слюна. Вставил бы себе новые зубы. Или застрелился.
   – Что ты там видишь?
   – Ничего. Вижу деревья, птиц. Дети какие-то на качелях.
   – Что они делают?
   – Качаются, что еще?
   – Какие они?
   Я старался рассмотреть их получше.
   – Нормальные. Дети как дети. Обычная малышня.
   – Сам ты – обычная малышня. Сходи на кухню. Принеси мне еще одну.
   Я шел к холодильнику, а он за это время успевал допить свой стакан.
   – Вот молодец. Ставь ее сюда. Боже мой, почему я такой жирный? Подай мне ее. Не видишь – я не дотягиваюсь? Сядь рядом со мной. Рисовать больше не надо.
   Я садился. Он открывал зубами бутылку водки, наливал себе новый стакан, смотрел на него, улыбался, медленно выпивал его и потом со вздохом откидывался в своем кресле.
   – Ну надо же, как хочется пить. В горле все пересохло. Что ты там говорил насчет этих детей?
   – Я сказал – обычная малышня.
   Он усмехался и презрительно смотрел на меня.
   – Не бывает обычной малышни, Константин. «Обычную малышню» придумали дураки. Ты понимаешь?
   – Нет, – говорил я.
   – Когда-нибудь поймешь. Сейчас просто слушай. Каждый день ты проходишь мимо этих детей и даже понятия не имеешь о том, какие они. Ты можешь сказать, например, как они привлекают к себе внимание, если хотят что-то сказать? Нет? Они руками поворачивают друг другу голову. Берут человека за лицо и поворачивают его к себе маленькими руками.
   Он смотрел на свои толстые руки, вздыхал и показывал ими в воздухе, как дети поворачивают к себе чужое лицо.
   – Или рисуют друг на друге фломастерами разных цветов. Отсюда не видно, что они рисуют, но видно, что им это нравится. Потому что им щекотно, и они показывают друг другу, что нарисовали на них. Ты когда-нибудь видел, как падает луч света в темную комнату из приоткрытой двери? В самом начале он узкий, а потом расширяется. Точно так же и человек. Сначала один, потом двое детей, потом четверо внуков. Понимаешь? Человек расширяется, как луч света. До бесконечности. Ты понимаешь?
   Он смотрел на меня и ждал, пока я кивну головой.
   – Молодец. А теперь скажи, что ты сам делал, когда был маленьким.
   – Я не помню.
   – А ты постарайся.
   – То же, что и все.
   – Играл, гулял, ходил на горшок?
   – Ну да.
   – Мало. Художник должен знать больше.
   – Я не художник.
   – Подай мне вон тот ботинок. А то мне тяжело вставать.
   – Чуть что, блин, сразу – подай ботинок.
   – А ты не кривляйся. Я с тобой разговариваю. Думай давай, думай.
   – Ну, я не помню уже… За девчонками в детском саду подсматривал, когда они писали.
   – Уже лучше. Еще что?
   – Маму ждал. Она позже всех за мной приходила.
   – Неплохо.
   – Сидел один в группе и смотрел в окно. А воспитательница говорила, что я ее со своей мамой достал.
   – Какая она была?
   – Высокая… Я не помню… У нее была такая толстая юбка в клеточку. Я однажды зашел в заднюю комнату, а она там стояла в ночной рубашке. У мамы тоже такая была. Она нагнулась и ударила меня по лицу. А я просто так зашел. У меня мяч туда закатился. Не с кем было играть.
   – Ты ее ненавидел?
   – Не знаю. Наверное. Мама сказала, что у нее мужа в Афганистане убили. Он был офицер.
* * *
   Когда привозили новеньких, Генка все время выспрашивал – кто они и откуда. Говорил, что москвичам надо держаться вместе. Лохи пусть дохнут поодиночке. А сам был из Фрязино. И Пашка тоже призывался оттуда. Генка говорил – повезло. Уходили из одного военкомата, потом вместе в учебке, и здесь попали в одну часть. Не всегда так бывает. А я был из Подольска. Поэтому, когда появился Серега, Генка сразу ему сказал – не боись. Нас тут уже целых трое. В обиду тебя не дадим. Потому что Серега по-настоящему был из Москвы. Всю жизнь прожил на 3-й улице 8 Марта. Десять минут на автобусе до метро. Понятно, что болел за «Динамо».
   – В жопу твоих ментов, – говорил Генка. – Все равно ни хрена играть не умеют. Скажи, Пашка. Не умеют ведь ни хрена играть?
   Но Пашка молчал. Потому что он вообще говорил редко. Ходил вместе с Генкой везде, но сам почти никогда не разговаривал. Пожимал плечами и поправлял автомат.
   – Так что давай, воин, – сказал Генка Сереге. – Держись к нам поближе. А то оторвут жопу – будешь потом жалеть.
   Но вчетвером мы воевали недолго. Когда садились в то утро в БТР, Генка смеялся над Серегой:
   – Ни фига, воин. Мы все тут в свое время за клиренсом для танка ходили. А как ты хотел? На войне повоевать – и не узнать, что такое клиренс? Вон у Пашки отец на флоте служил. Их там по первому времени заставляли якорь точить. Чтобы лучше входил в грунт. Прикидываешь? Напильниками. Скажи ему, Пашка.
   Серега залез в БТР последним и закрыл люк:
   – Жалко, что меня не взяли во флот. Я бы им штук сто якорей наточил.
   – Не ссы, воин, – сказал Генка. – От судьбы не уйдешь. Полгода назад здесь целую бригаду морской пехоты положили. Тоже, наверное, радовались, когда призывались. Типа – будем плавать по морю. А люк, воин, ты напрасно закрыл.
   – Почему?
   – Потому что я с тобой еду. Ехал бы ты один – никто бы тебе слова, блин, не сказал.
   – Не понимаю.
   – Поймешь, когда граната в БТР попадет. Прожжет, на хрен, броню и внутри взорвется. А нас всех в куски разнесет, потому что давление в закрытом пространстве будет совсем другое. Ты физику, воин, когда-нибудь изучал? Или только дрочил у себя в туалете в школе? Дай-ка, Костя, я вот сюда сяду. Давай-давай, жопу подвинь. А ты, воин, люк открывай. Чего на меня уставился?
* * *
   Честно говоря, я не знаю, почему я нарисовал его пьяным. Может, потому, что к тому времени уже нечего было там рисовать. Все, что было у Александра Степановича, я уже срисовал на бумагу. Всю его обувь, посуду, бутылки, книги, дурацкие статуэтки. Все, что он ставил передо мной. Больше рисовать ничего не осталось. И вообще скучно было сидеть. Потому что он отрубился, а я сидел перед ним и не знал – как оттуда уйти, и дверь за мной закрыть было некому.
   Поэтому, когда я пришел с улицы, а у меня в комнате этот мужик – тут я, конечно, офигел немного. А Эдуард Михайлович говорит, что это сын Александра Степановича, и при этом так странно на меня смотрит, как будто это я его пригласил. Я захожу к себе в комнату и вижу, что он держит как раз этот рисунок, потому что я как дурак оставил его на столе. Хотел, чтобы Эдуард Михайлович его нашел и завелся. Мне нравилось его злить. А теперь я просто стоял перед этим мужиком и не знал, что мне делать. Потому что – кому понравится, когда твоего отца рисуют в таком виде? В смысле – когда он там отрубился, ну и вообще, валяется у себя в квартире, как фиг его знает что.
   Но он просто сказал, что его зовут Борис Александрович и что он пришел со мной поговорить. И мы сели возле моего стола и стали с ним разговаривать. Но рисунок он все равно продолжал держать. А сам спрашивал про Александра Степановича. Сказал, что ему завуч мой адрес дал, потому что он хотел поговорить со мной лично. Насчет своего отца, ну и вообще, насчет всего остального. А я ему сказал, что так вроде бы все нормально, но лечить его – типа Александр Степанович совсем не пьет – я не мог. У него же в руке был мой рисунок. Но он сначала на него почти не смотрел. Спрашивал – много ли в день получается и как часто. И я сказал, что всегда. Примерно две-три, но иногда может быть и больше. Под настроение. И он загрустил. А я сказал ему, чтобы он не расстраивался, потому что Александр Степанович – молодец. И что он мне рассказывает всякие интересные вещи. Но он от этого почему-то загрустил еще больше. Сказал, что хочет забрать его к себе в Краснодарский край, потому что там хорошо и недалеко море. Но Александр Степанович не собирается уезжать. Говорит, чтобы он без него ехал в свою станицу Гостагаевскую. И что он вообще всегда был немного странный. Мог бы работать сейчас в министерстве в Москве, а вместо этого сидит здесь и пьет водку. И что много лет назад из него мог получиться большой художник – не хуже, чем Глазунов, и давно можно было бы всей семьей жить за границей, но он бросил живопись, а после этого бросил архитектуру, хотя в Москве в самом центре стоит его дом, и что его друг стал министром лишь потому, что это Александр Степанович за него делал какие-то там проекты, а сам даже не потребовал за них ничего, потому что он говорит, что ему вообще ничего не надо, что у него уже все есть. Короче, я там сидел у себя в комнате, и слушал его, и не знал, зачем он мне все это рассказывает, а он говорил, говорил и все время смотрел на мой рисунок. Потом наконец замолчал, и мне стало слышно, как Эдуард Михайлович читает маме новое письмо в «Аргументы и факты». Но Борис Александрович, видимо, этого не услышал. Потому что он задумался очень сильно и просто сидел молча. А потом посмотрел опять на рисунок и сказал:
   – Это он из-за тебя уезжать не хочет. У него еще не было таких учеников.
* * *
   Александр Степанович на следующий день сразу потребовал этот рисунок. Я сказал, что я его потерял, но он крикнул – отправлю учиться. Тогда я показал ему, и он долго сидел и совсем не двигался. Потом вздохнул и сказал:
   – Не наврал все-таки Борька. А я думал – он ко мне подлизывается.
   После этого поднял глаза:
   – Значит, все-таки умеешь видеть. А сам шлангом прикидывался.
   – Я не прикидывался.
   – Заткнись. Скажи лучше – когда последний раз в училище заходил?
   – Я?
   – Кончай дурака тут передо мной разыгрывать.
   – Два дня назад.
   – Зачем?
   – Надо было одному пацану деньги отдать.
   – Ну и как там?
   – Нормально.
   – Видел Аркадия Андреевича?
   – Кого?
   – Завуча. Ты что, специально сегодня меня злить решил?
   – Нет, я правда забыл, как его имя. Мы его «верблюдом» зовем.
   – Плюется?
   Александр Степанович усмехнулся, и его тело заколыхалось, как огромный воздушный шар.
   – Еще как.
   – Понятно. Этот далеко в итоге доплюнет. Ну так ты видел его или нет?
   – Видел.
   – Что он тебе говорил?
   – Ничего. Про вас спрашивал.
   – Что ты ему сказал?
   – Сказал, что вы болеете.
   – Болею? Ну и дурак. Надо было сказать ему правду. А то он тебя сожрет. Особенно когда станет директором.
   И я больше не забывал, как зовут нашего завуча. Потому что Александр Степанович оказался прав. Аркадий Андреевич действительно стал директором. Не знаю – может, этого друга-министра назначили куда-нибудь не туда или Александр Степанович сам решил, что домашние вина будут лучше утолять его жажду. Отец говорил в детстве, что есть такое хорошее южное вино под названием «Массандра». Не знаю почему, но я запомнил, как оно называется. Мне казалось, что оно должно быть вкуснее мороженого. Может, директор отправился к сыну, чтобы пить именно это вино. Не знаю. Мне он сказал, чтобы я не бросал рисовать. Иначе он приедет и лично оторвет мне голову. Вернее, он сказал – башку.
   – Ты меня понял? Не дай бог тебе бросить. Я тебе тогда не только башку оторву.
   Но он не приехал. Я перестал рисовать почти сразу, потому что надеялся, что он говорил правду. Ждал его еще несколько месяцев. Но оказалось – туфта. Скорее всего, он даже не помнил моего имени.
   А Аркадий Андреевич немедленно взялся за мое воспитание. Поэтому, как только пришла повестка, я первым отправился в военкомат. Никто ведь не знал – чем все это закончится. Тем более что Эдуард Михайлович меня тогда уже совсем достал.
* * *
   – Слышь, Костя! – крикнул мне Генка прямо в ухо, когда тронулся БТР. – А хочешь, мы твоему отчиму приедем после дембеля и оторвем яйца? А, Пашка? Оторвем яйца этому мудаку?
   Я помотал головой, потому что мне не хотелось перекрикивать шум двигателя. К тому же с нами ехал этот непонятный капитан из штаба дивизии. И с ним еще прапорщик Демидов. Этот вообще никогда не садился к нам в БТР.
   Генка тоже посмотрел в их сторону, потом нагнулся ко мне и снова заорал в ухо:
   – Разведчики долбаные, блядь. К чеченам едут делить бабки – кому сколько достанется, если мы не будем Старопромысловский бомбить. У них там эти долбаные нефтяные качалки.
   Я посмотрел в сторону капитана, но тот вряд ли мог слышать Генку – слишком далеко сидел. Прапорщик Демидов слушал чеченский плеер. За два дня до этого ребята поймали снайпера и сбросили его с пятого этажа. А плеер отдали Демидову. С ним лучше было дружить. Он еще до армии работал снабженцем.
   – Ну что, воин! – крикнул Генка Сереге. – Долго будешь с люком мозги ебать?
   – Он не открывается.
   Серега изо всех сил дергал за ручку.
   – Подвинься, на хрен. Смотри сюда. Вот так это надо делать. Понял?
   Генка открыл люк и опять засмеялся над Серегой.
   – Не получается у тебя ни хрена. Смотри, отстрелят одно место. С чем поедешь домой? Рожком от автомата будешь баб тыкать? Эй, эй, туда не садись. Давай сюда. Высунься-ка из люка.
   Серега уставился на него, как на привидение.
   – Чего вылупился? Давай вылазь, тебе говорят.
   – Там же снайперы.
   – Ну и хули? А ты хотел здесь сидеть? Вылазь давай, я тебе говорю. Сейчас будем развалины проходить. Тут духи всегда сидят со своими «шмелями». Если граната в корпус попадет – хоть кого-нибудь из БТРа живым выкинет. Тогда вернешься и вытащишь нас. Понял? Тех, кто шевелится, вытаскивай первыми. Слышал меня? Давай на броню.
   Серега наполовину высунулся из люка и напряженно застыл. Генка припал к смотровой щели.
   – Подползаем к развалинам, – закричал он в рацию. – Как слышите? Уснули там, на хрен, что ли? Подходим. Прикройте нас, если что. Осталось двести метров… Сто пятьдесят… Сто… Вроде бы все нормально… Кажется, никого тут нету… Осталось пятьдесят метров… Почти прошли… У нас здесь все тихо… Что? Нет, все нормально – я говорю… Тихо у нас, тихо…
* * *
   Грохот был такой, что я вскочил на ноги. Вскочил и тут же упал. В голове от удара звенело, как внутри колокола. Перед глазами лежала пустая бутылка. Рядом с нею еще одна. Я задел их рукой, и они стукнулись друг о друга. На полу лежать было хорошо. Пол был прохладный. Я прижался щекой к линолеуму и закрыл глаза. «Только не шевелиться».
   В этот момент кто-то опять заколотил в дверь. Похоже, били ногами. Прямо мне по башке.
   Я сел, открыл глаза и очень медленно стал подниматься. Главное – не делать резких движений. Чтобы не вырвало. Потому что убрать будет очень трудно. Я не смогу нагибаться несколько раз.
   В дверь снова стали громко бить. Куда они так торопятся? Думают, что я скорый поезд?
   Чтоб они сдохли, те, кто приходит к тебе по ночам и пинает твои двери ногами. Сколько времени вообще сейчас? И какое число?
   Чтоб у них отвалились ноги.
   – Привет, – сказал Генка, когда я открыл дверь. – Ну и рожа у тебя, Шарапов.
   Я хотел посмотреть на себя в зеркало, но потом вспомнил, что отнес его к Ольге дней десять назад. Или двенадцать.
   – О, как тут у нас все запущено, – сказал он, проходя в комнату. – Пациент скорее мертв, чем жив. А я думаю – чего ты двери не открываешь?
   – Садись вон туда.
   – Да нет, командир. Я лучше пешком. Жена только-только мне эти джинсы купила.
   – Пошел ты, – сказал я, снова опускаясь на пол.
   – Что, совсем никакой?
   – Отвяжись, говорю. Не видишь – мне плохо.
   – Вижу. Давно забухал?
   – Не знаю. Недели две. Какое сегодня число? И вообще – ты почему ночью приехал? Сейчас ведь еще ночь?
   – Ну ты даешь, командир. Девять часов вечера. Я тебе, между прочим, звоню уже два дня. Что с телефоном?
   Он нагнулся над телефонной розеткой и поднял оторванный шнур.
   – Понятно. Внешний мир заебал?
   – Отвяжись.
   – А я вчера позвонил этой твоей соседке, Светлане…
   – Ольге.
   – Да мне без разницы. Она сказала – ты загулял. Стучала к тебе. Говорит – все бесполезно.
   – Я не слышал.
   – Ясен перец. Я сам чуть кулаки себе не отшиб. Короче, давай поднимайся. Будем марафет наводить. Я у тебя переночую, а завтра заскочим за Пашкой и поедем в Москву. У него машина сломалась, а со мной он в одном джипе без тебя не поедет. Ты же знаешь про эту херню.
   Я с трудом поднял голову.
   – А на фига нам в Москву? Вы что, помириться решили?
   Он уставился на меня и молчал несколько мгновений.
   – Ну ты даешь. Так ты не знаешь еще ничего? Пашка тебе не звонил? Ты когда телефон оторвал? Он тебе не звонил, что ли?
   Я приподнялся и сел перед ним на полу. В голове – благовест, как на Пасху.
   – Кто-то звонил, но я не стал говорить. Голова сильно болела.
   – Ну ты даешь. Серега пропал, а ты ни фига не знаешь. Завтра поедем его искать. У тебя там водка еще осталась?
* * *
   Серега пропадал не в первый раз. У него вообще после дембеля все как-то не так случилось. Не так, как у Пашки или у меня. И уж тем более – не так, как у Генки. Сначала пробовали помогать. Работу нашли. Потом другую. Потом Генка сказал, что ему западло с теми людьми встречаться. Типа – они ему доверяли, а он им Серегу всучил. А они с ним на большие бабки завязаться хотели. Поэтому мы Сереге стали просто деньги давать. То я, то Пашка. Генка тоже давал. Но бесполезно. Сереге – что сто рублей, что двести баксов – улетали за один раз. Не так у него все случилось.
   Сначала вроде нормальные рядом с ним были мужики. Посидеть, выпить – какие дела? Но потом уже бомжи начали появляться. Потому что у него квартира была. И он жил один. Тетка сперва пыталась с ним воевать, но скоро купила дом в Калужской области и сказала ему – извини, мне под старость такой геморрой не нужен. А работать у него не получалось никак. То одно, говорит, то другое. Начальник – козел, или работа – фуфло. Всегда что-нибудь не так выходило. Последний раз мы с Пашкой вытаскивали его уже из совсем какой-то дыры. В Домодедове бичевал. Спал там в комнате с надгробными плитами.
   Так что ничего нового вроде бы не случилось. Но Генка сказал, что Серегина тетка по-настоящему завелась. Звонила ему раза три и все время плакала. Кто-то у нее там ездил в Москву, и сказали, что в Серегиной квартире другие люди живут. Про него не хотят говорить и вообще двери не открывают.
   – Короче, она пробивает тему, что Серегу убили. С ума под старость сошла. Этим пердунам постоянно всякая херня мерещится. Запарил, на хрен, старушку огород. Коноплю, наверное, на продажу стала выращивать.
   – Может, сначала к ней съездим? – сказал я. – Она когда его в последний раз видела?
   – Да ладно, брось ты. Завтра поедем в Москву. Я говорю – водка у тебя где? В холодильнике ни фига не осталось.
* * *
   Во Фрязино приехали к одиннадцати часам. Погода была паршивая, поэтому ехали медленно. То дождь, то снег. Несколько раз пришлось останавливаться.
   У Пашкиного дома Генка сунул мне телефон.
   – Давай, скажи ему, чтобы шевелил булками.
   Через пять минут Пашка молча сел сзади, хлопнул меня по плечу и тут же уставился в окошко. Как будто до этого не видел свой собственный двор. Никогда в жизни.
   – Как семья? – Я повернулся к нему через сиденье.
   В ответ он пожал плечами.
   Эта история насчет денег их здорово напрягла. Они с Генкой даже решили поделить бизнес. Совсем перестали встречаться. Водку стали пить в разных компаниях. Хотя – куда им было деваться в этом Фрязино друг от друга? Все компании были одни и те же. Поэтому приходилось заранее узнавать, чтобы не встретиться где-нибудь невзначай. А то кто его знает, чем это могло там закончиться. Пашка говорить не любил, но водки выпить за один раз мог очень много. Две бутылки. Под настроение – даже три.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация