А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Зимний день" (страница 7)

   XIV

   Хозяйка осталась одна и сейчас же спросила себе пальто и калоши, взяла в карман флакон с нюхательною солью и ушла из дома, сказав, что хочет сделать покупки в «бракованной лавке».
   Она чувствовала ту ужасную усталость, о какой может иметь понятие только актриса, исполняющая роль, которая не спускает ее целый акт со сцены.
   Она была очень утомлена, почти измучена, но в ней еще много силы для таких же борений. Она скоро оправится на воздухе и будет в состоянии дать наилучший отчет на своем месте.
   А пока кошка в отсутствии, без нее начинают шалить домашние мыши.
   По уходе хозяйки горничная с китайскими глазами и фигуркой фарфоровой куклы прошла по всем комнатам и везде открыла форточки, а потом отдернула портьеру и отворила дверь из гостиной в будуар, который служил тоже хозяйке и ее кабинетом и тайником. Здесь девушка убрала беспорядок, потом вынула из кармана подобранный ключик, открыла им стол и, достав оттуда надушенный листок слоновой бумаги, зажгла свечи и начала выводить:
   «Если предложения ваши обстоятельны, то хотя ваши лета и не сходны, но за вежливость вашу я согласна иметь для вас полные чувства, только никак не в вашем собственном доме и не при ваших людев».
   Она перечитала написанное и внизу после своей подписи еще приписала:
   «Только пожалуста с ответом по почте».
   Написав это письмо, девушка достала из бювара своей госпожи конверт и начала тщательно выводить адрес. В это время портьера раскрылась с другой стороны будуара, и в комнату, выпятив зоб, как гусыня, вошла рослая белая женщина лет сорока пяти, с большим ртом и двухэтажным подбородком. Это была домовая кухарка.
   – Достань-ка мне у нее пару папиросок, – сказала она горничной.
   – Возьми сама, – отвечала девушка и продолжала надписывать конверт.
   Кухарка взяла из сердоликовой коробочки несколько папирос, закурила одну из них и, севши на шелковом пуфе перед зеркалом, начала выдавливать ногтями прыщик на подбородке, а потом она запудрила это место барыниной пуховкой и сказала:
   – Мочи нет как прыщи одолели!
   – Не лакай черного пива…
   – И то уж не пью.
   – Ну, так не тискай мальчонков, которые приносят покупки.
   – Ты, что ли, это видала?
   – Еще бы! Зеленщикова мальчонку вчера, думала, ты, как русалка, совсем защекочешь.
   – Он ребенок, еще совсем без понятьев.
   – Так ты и станешь дожидаться евонных понятьев!
   – Нет, я ведь, ей-богу, я только всего и люблю баловать да помять их, красивых детишков. У меня крестник уж был шестнадцати лет, да вот помер, – я и скучаю. А ты это на кого еще грех новый наводишь: кому это пишешь?
   Девушка не ответила.
   – Думаешь, я не знаю! А я знаю!
   Китаянка опять промолчала.
   – Хочешь, скажу?
   – Ну, говори!
   – Генерала ты путаешь, вот что!
   – Ну, так и знай, что его самого!
   Она стала наклеивать марку.
   – Вот ты надо мною смеешься, что я ласкаю детишков, а сама хуже попалась.
   – Ничего не попалась.
   – А отчего ж ты ревешь и некрасивая стала?
   – Реву о том, что дура была, – в верности жить полагала.
   – Вот то-то и есть; а теперь и видать – непорожня.
   – И врешь, ничего еще пока не видать.
   – Отчего же, когда батюшка был, он меня поблагословил и попить мне чайку дал с своего блюдца, а тебе нет?
   – У меня на лбу петушки были натрепаны: он не любит. Да и не надо: не все то и сбывается, что он говорит.
   Кухарка покачала головой и, вздохнувши, сказала поучительным тоном:
   – Да, уж это неизвестно, почему так он по купечеству много отмаливает, а в разных званьях не может.
   – Не потрафляет!
   – Не надо, дружок, так говорить, потому что хотя он и не потрафляет и не все пусть сбывается, ну, а все мы должны верить в божье посланье, хотя я и сама… этой драчихе, которая царапает, так бы ей все космы выдрала!
   – И отвели бы тебя под суд, – сказала девушка, у которой нрав был шкодливый, но робкий. Но кухарка, женщина опытная, смело ей отвечала:
   – Ничего не значит: «нарушение тишины беспорядка! Восемь дней на казачьем параде!» Ей-богу, вздую!

   XV

   В это время внезапно раздался звонок. Кухарка и горничная обе быстро вскочили: девушка проворно опустила письмо в карман и побежала отворить парадный вход, а кухарка прошла в коридор, соединяющий переднюю с кухней, и притаилась у двери.
   Вошел Валериан и негромко спросил:
   – Кто у нас?
   – Никого, – ответила девушка.
   – А мама?
   – Вышли.
   – Не вышел ли, кстати, и из тебя твой дурацкий каприз?
   – Как не дурацкой! Скажите, пожалуйста… нечего мне капризничать?
   Девушка забирала самую бранчивую ноту.
   – Возьми, пожалуйста, вот это себе и не дуйся, как дама женского пола.
   – Что это такое?
   – Серьги.
   – Мне не серьги нужны, а добудь мне средство.
   – После добуду.
   – Нет, вы меня обманываете! Я вам не дура!
   – Бери пока это!
   – Не надо.
   – Что за глупость! Кому же я их отдам?
   – Мне что за дело? Я не хочу! Ничего от вас не хочу, потому что вы не благородный господин и студент, а самый низкий и подлый мужчина!
   Валерий хотел ее остановить какою-то грубостью, но она дернулась и сказала:
   – Смей-ка, посмей! – и ушла в свою каютку.
   Молодой человек юркнул туда же за нею и заговорил с лаской:
   – Послушай… Ведь ты же хотела… ты просила сережки… Бери же теперь, когда куплено!
   – Куплено!.. Где?.. В чьем магазине? Или, быть может, сдернул шутя у Савки на лавке?
   – Зачем ты этакие пошлости говоришь?
   – А как же не спросить? Быть может, их и носить нельзя?
   – Это еще что за глупость?
   – А, может быть, эта жимолость увидит и с ушами оторвет.
   Молодой человек вспыхнул.
   – Какая «жимолость»? – вскричал он.
   – Да старуха-то эта… ваша Камчатка… Ведь она… жимолостная…
   – Какая Камчатка!
   – Не знаешь!
   – Разумеется, не знаю!
   – Полно дурака-то валять!
   – Я тебе говорю, что не знаю: чту такое Камчатка и почему Камчатка!
   – Так ты у нее спроси, что это она сама Камчатка или за нее других посылают в Камчатку, а только я ее не боюсь и говорю, что она самая преподлая-подлая и уж давно бы ей бы пора умирать, а не ребят нанимать, которые хуже самой болтущей девчонки.
   – Однако ты действительно невыносимо забываешься!
   – Что же? Мне еще можно. Зато, когда старухой сделаюсь, не позабудусь.
   Валериан бросил свой подарок на комодик девицы и, сжав ее руку, прошептал:
   – Я тебя ненавижу!
   – Чего благороднее, как теперь ненавидеть!
   – Ты сама довела, что мне стала противна.
   – А противна, так зачем ты сюда пришел?
   – Я только и хотел тебе это сказать, что ты скверна!
   – Ну да! Сделайте одолжение!.. Непременно скверна!.. Для кого-нибудь не скверна, а ты сказал, и уходи. Совсем напрасно ваши пульсы бьются…
   – Ты врешь, мои пульсы не бьются!
   – Ну да!.. Оно и видно!
   – Ну так я тебе это сейчас объясню, для чего они бьются.
   – Э, нет, брат, нет, нет! Я уж от этих ваших объясненьев-то вон каким уродом стала, что даже все замечают.
   Он что-то сказал, но она отвечала: «нет», потом опять: «нет», и потом еще:
   – Нет, нет, нет! Что-о?.. Ага!.. Нет!.. Подаренье мне – это в состав не входит, а ты виноват и прощенья проси.
   – И еще попроси!
   – И еще!
   – Ну, вот так! А то ступай вон… Вашего брата надо пробирать!
   Подслушивавшая кухарка от этих последних слов пришла в восторг и, озарившись радостной улыбкой, плюнула и прошептала:
   – Ах, ты шельма! давно ли из деревни, а как умеет! Это она опять на колени его поставила! Тьфу! Ей-богу в ее черт ложку меду кладет!
   И кухарка еще сильнее затаила дыхание, чтобы наблюдать, что будет, но дальнейшей проборки уже не было слышно, потому что дверь маленькой каютки закрылась, а с другого конца коридора, где своим чередом совершалась забота о пище, пополз невыносимый чад.
   Кухарка бросилась к своему бурливому алтарю и застала на плите самый полный беспорядок: одно перекипело и било через край, другое перегорело, пережарилось и все наполняло смрадом помещение с потолка и до пола.
   Кухарка рассердилась и закричала:
   – О, черт бы вас взял с вашими пульсами и с вашею проборкой! Все, дьяволы, будете нынче без жратвы!
   С этим, полная гнева, она вскочила на стол, открыла форточку и размахнула настежь дверь с черного хода; но едва она это сделала, как вся просияла; на ее конце улицы тоже заходил праздник: у самого порога стоял румяный лавочный мальчик с корзиною на голове и не решался перешагнуть.
   – А-а! – приветствовала его весело белая баба, – то-то я, братцы, слышу: кто это с такою великолепною гордостью ползет и катится, а это ты, шышь-пыжь – лавочная мышь? Здорово, Петрунька!
   Мальчик дулся и молчал, а кучерявая бабелина рассмеялась и, потянув его за фартук в кухню, бойко продолжала:
   – Полно дуть губу!.. дурак! Ведь жив, чай, остался!
   – Только и есть, что жив вам достался! – ответил плаксиво розовый мальчик и враз изменил голос, крикнув: – Принимай, что ли, скорее корзинку! Мне не время!
   – А мне что за дело? Тут не снимай!.. Видишь, здесь чадно! Неси вон туда, в мою комнату.
   Мальчик с корзинкою тронулся и опять в нерешительности остановился, но кухарка втолкнула его в комнату, и оттуда сейчас же послышался жалостный писк.
   Вечер густеет. Все тихо.

   XVI

   В кухне прочистилось; чад унесло; из кухаркиной комнаты, озираясь, вышел робко лавочный мальчик; у него на голове опрокинута опорожненная корзина. Она закрывает ему все лицо, и в этом для него, по-видимому, есть удобство. Кухарка его провожает и удерживает еще на минуту у порога; она молча грозит ему пальцем, потом сыплет ему горсть сухого господского компота, и, наконец, приподнимает у него над головою корзинку, берет руками за алые щеки и целует в губы. При этом оба целующиеся смеются.
   Мальчик уже сбросил с себя свою детскую робость, а она ему шепчет:
   – На гулянье пойдем вместе. Гляди, там какое веселье!.. Я тебе к празднику голубую рубашку сошью. Прибеги только завтра примерить.
   – Прибегу, – отвечает мальчишка.
   Она его еще обняла и, прижав к груди его головенку, сказала ему с материнскою нежностью:
   – А когда тебя пошлют к прачке в заведение, ты с ее гладильщицами не разговаривай… Слышишь?.. Они девчонки ветреные. Можешь пропасть…
   – Не-ет! – отвечал мальчик. – Мне и так всех стыдно!
   – Вот то-то и есть! Да все, милка, ничего и не значит… А я всех дворников подкуплю, и мне сейчас всё и донесут.
   Он посвистывает и спускается с лестницы, обнаруживая в самом деле «великолепную гордость».
   Дворницкий работник встречает его с вязанкою дров и говорит:
   – Пётра, сколько ты прожил лет?
   – Тринадцать.
   – Ишь, старик! А жить хорошо?
   – Ничего!
   – Ожидай, значит, лучшего!
   Пётра благодарит и уходит в ожидании лучшего.
   Он будет на гулянье, она ему подарит рубашку. Со временем он попросит ее купить ему часы. А то ну ее к черту!
   В передней и в кухне засветились хорошо протертые лампы. На плите в кастрюлях все подлито и подправлено, буря прошумела и отхлынула, наступает снова чистота и порядок, как требуется. Надо и себя примундирить.
   Кухарка повернула кран и спустила над раковиной воду до холодной струи. Этой воды она налила полный жестяной уполовник и всю ее выпила. Она пьет с жадностью, как горячая лошадь, у которой за всяким глотком даже уши прыгают. Прежде чем она кончила свое умыванье, в кухню входит тоже и горничная, и эта точно так же молча взяла уполовник, и так же налила его холодною водой, и так же пьет с жадностью, и красные уши ее вздрагивают за каждым глотком.
   Затем и эта умылась холодною водой над тою же самою раковиной и замахала над головой мокрыми руками, потому что забыла взять с собой утиральник.
   Говорить ей не хочется.
   Кухарка ее поняла, кинула ей чистый конец своего полотенца и, поклонившись ей наподобие реверанса, сказала:
   – Поздравляю с приятным бонжуром!
   Горничная сделала шутливую гримасу и ответила:
   – И вас с теми же делами!
   Они, кажется, признавали за настоящие «дела» – только одни дела природы, которая множит жизнь, не заботясь о том, в чем ее смысл и значение.
...
Впервые опубликовано – журнал «Русская мысль», 1894.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация