А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Зимний день" (страница 4)

   VI

   Тетка на нее посмотрела, и на лице ее выразилось артистическое удовольствие; она просияла и тихо заметила:
   – Желала бы я знать, где глаза у людей, которые смеют что-нибудь говорить против породы? Лида, неужели ты без корсета?
   – Я хожу так постоянно.
   – И стройна, как богиня. Но Валериан говорил мне, что у вас очень много уродих, и все теперь сняли кольца и решили не носить ни серег и никаких других украшений.
   – Ему какая забота?
   – Отчего же, его интересует все. Но разве это в самом деле правда?
   – Правда.
   – И вот вы увидите, что, наверное, многие не выдержат.
   – Очень может быть.
   – Которой серьги к лицу, та и не выдержит – наденет.
   – Что же, если и не выдержит, то по крайней мере поучится выдерживать, и это что-нибудь стоит. Прощайте, ma tante.
   – И у кого пребезобразная фигура, той лучше корсет.
   – Ma tante, ну что нам за дело до таких пустяков? До свидания.
   – До свидания. Красота ты, моя красота! Я только все не могу быть покойна, что ты кончишь тем, что уйдешь жить с каким-нибудь непротивленышем.
   Лидия холодно, но ласково улыбнулась и молвила:
   – Ma tante, как можно знать, что с кем будет? Ну, зато я не сбегу с оперным певцом.
   – Нет! Бога ради нет! Лучше кто хочешь, но только чтоб не непротивленыш. Эти «малютки» и их курдючки… это всего противнее.
   – Ах, ma tante, я уж и не знаю, что не противно!
   – Ну, пусть лучше будет все противно, но только не так, как эти, которые учат, чтоб не венчаться и не крестить. Обвенчайся, и потом пусть бог тебя хранит, как ему угодно.
   И тетка встала и начала ее крестить, а потом проводила ее в переднюю и тут ей шепнула:
   – Не осуждай меня, что я была с тобой резка. Я так должна при этой женщине, да и тебе вперед советую при ней быть осторожной.
   – О, пустяки, ma tante! Я никого не боюсь.
   – Не боишься?.. Не говори о том, чего не знаешь.
   – Ах, ma tante, я не хочу и знать: мне нечего бояться.
   Сказав это, девушка заметалась, отыскивая рукою ручку двери, и вышла на лестницу смущенная, с пылающим лицом, на котором разом отражались стыд, гнев и сожаление.
   Проходя мимо швейцара, она опустила вуалетку, но зоркий, наблюдательный взор швейцара все-таки видел, что она плакала.
   – Эту тут завсегда пробирают! – сказал он стоявшему у ворот дворнику.
   – Да, ей видать что попало! – ответил не менее наблюдательный дворник.
   А хозяйка между тем возвратилась в свой «салон» и спросила:
   – Как вам нравится этот экземплярец?
   Гостья только опустила глаза кроткой лани и ответила:
   – Все уловить нельзя, но везде и во всем сквозит живая красная нитка.
   – О, да сегодня она еще очень тиха, а в прошлый раз дело чуть не дошло до скандала. Кто-то вспомнил наше доброе время и сказал, какие тогда бывали сваты, которым никто не смел отказать. Так она прямо ответила: «Как хорошо, что теперь хоть это не делается!»
   – Они, из гимназий, так реальны, что совсем не понимают институтской теплоты.
   – Нисколько! Я ее тогда прямо спросила, неужто ты бы не была тронута, если бы тебе подвели жениха? – так она даже вспыхнула и оторвала: «Я не крепостная девка!»
   – Я говорю вам, везде красная нить. И какая заносчивость, с какою она самоуверенностью говорит о личном увлечении несчастной сестры этой Федоры!
   – Она очень сострадательна к детям.
   – Но что же делать, когда дети не наполняют женщине всей ее жизни?
   – Ах, с детьми очень много хлопот!
   – Да и даже простые, самые грубые люди при детях еще ищут забыться в любви. У меня в прачках семь лет живет прекрасная женщина и всегда с собой борется, а в результате все-таки всякий год посылает нового жильца в воспитательный дом. А анонимный автор все продолжает, без подписи, и ничего знать не хочет: придет, отколотит ее, и что есть, все оберет. И таковы они все. Альфонсизм в наших нравах. А когда я ей сказала: «Брось их всех вон или обратись к религии: это поможет», – она меня послушала и поехала в Кронштадт, но оттуда на обратном пути купила выборгских кренделей и заехала к мерзавцу вместе чай пить, и теперь опять с коробком ходит и очень счастлива. Что же тут сделать? «Не могу, говорит, бес сильнее». Когда женщина сознает свою слабость, то с этим миришься.
   – Да, миришься, потому что это наше простое, родное, русское.
   – Вот, вот, вот! Это она, наша бедная русская бабья плоть, а не то что эти, какие-то куклы из аглицкой клеенки. Чисты, но холодны.
   – О, как холодны! Ведь она вот стоит за детей, но она и их, заметьте, не любит.
   – Да что вы?
   – Я вас уверяю, она вообще о детях заботится, но никогда ими не восхищается и даже их не целует.
   – Что не целует – это прекрасно.
   – Положим, конечно, это, говорят, нездорово, но она это не любит!
   – Неужели?.. Ведь это всем женщинам врожденно нежить детей.
   – Нежить, нет! Она допускает только заботливость, а любить, по ее рассуждению, должно только того, кто сам имеет любовь к людям. А дети к тому неспособны.
   – Да разве известно, что из маленького выйдет?
   – Так и она говорит: «Я не люблю неизвестных величин, я люблю то, что мне известно и понятно».
   – Какое резонерство!
   – Я и говорю: это отдает не сердцем, а математикой. Она даже не верит, что другие любят детей… «Иначе, говорит, не было бы таких негодяев, через которых русское имя в посмеянье у умных людей». Нашу славу и могущество они ведь не высоко ставят. И вообразите, они утверждают это на Майкове:

Величие народа в том,
Что носит в сердце он своем.

   Хозяйка и гостья обе переглянулись и сразу же обе задумались, и лица их приняли не женское, официальное выражение. У гостьи и это прошло прежде, и она заметила:
   – В то время как мы, русские женщины, подписываем адрес madame Adan, не худо бы, чтобы мы протестовали против учреждений, где не внушают уважения к русским началам.
   Хозяйка стала нервно сучить в руках бумажку и, сдвинув брови, прошептала в раздумье:
   – Кто же это, однако, начнет?
   – Не все ли равно, кто?
   – Но, однако… Бывало, брат мой Лука… Он независим, и никогда не был либерал, и ему нечего за себя бояться… Он, бывало, заговорит о чем угодно, но теперь он ни за что-с! Он самым серьезным образом отвернулся от нас и благоволит к Лидии, и это ужасно, потому что у него все состояние благоприобретенное, и он может отдать его кому хочет.
   – Неужто все это может достаться Лидии Павловне?
   – Всего легче! Брат Лука к моим сыновьям не благоволит, а брата Захарика считает мотом и «провальною ямой». Он содержит его семейство, но ему он ничего не оставит.
   Гостья встала и отошла к открытому пианино и через минуту спросила:
   – А где теперь супруга и дочери Захара Семеныча?
   – Его жена… не знаю в точности… она в Италии или во Франции.
   – Ее держало что-то в Вене.
   – Ах, это уж давно прошло! Таких держав у нее не перечесть до вечера. Но с ней теперь ведь только три дочери, ведь Нина, младшая, уж год как вышла замуж за графа Z. Богат ужасно.
   – И ужасно стар?
   – Конечно, ему за семьдесят, а говорят, и больше, а ей лет двадцать. Много ведь их, четыре девки. А граф, старик, женился назло своим родным. Надеется еще иметь детей. Мы ездили просить ему благословение.
   – Пусть бог поможет!
   – Да. На свадьбе брат Захар сказал ему: «Пью за ваше здоровье бокал, а когда моя дочь подарит вам рога, я тогда за ее здоровье целую бутылку выпью».
   В ответ на это гостья оборотилась от пианино лицом к хозяйке, и лицо ее уже не дышало милою кротостью лани, а имело выражение брыкливой козы, и она, по-видимому не кстати, но в сущности очень сообразительно, сказала:
   – Очевидно, что дело начать надо вам.
   – Но Лидия мне родная.
   – Потому-то это и нужно: это покажет ваше беспристрастие и готовность все принести в жертву общественной пользе, а она будет устранена от наследства.
   Хозяйка смотрела на гостью околдованным взглядом. Дело соображено было верно, но в душе у старухи что-то болталось туда и сюда, и она опять покрутила бумажку и шепнула:
   – Не знаю… Дайте подумать. Я спрошу батюшку.
   – Конечно, его и спросите.
   – Хорошо, я спрошу.

   VII

   В это время распахнулась дверь, и вошел седой, бодрый и кругленький генерал с ученым значком и с веселыми серыми проницательными глазами на большом гладком лице, способном принимать разнообразные выражения.
   Это и был брат Захар.
   Хозяйка протянула ему руку и сказала:
   – Ты очень легок на помине; мы сейчас о тебе говорили.
   – За что же именно? – спросил генерал, садясь и довольно сухо здороваясь с гостьей.
   – Как за что? Просто о тебе говорили.
   – У нас просто о людях никогда не говорят, а всегда их за что-нибудь ругают.
   – Но бывают и исключения.
   – Два только: это риге Jean и риге Onthon.
   – Ты настаиваешь на том, что это надо произносить не Antoine, a Onthon?
   – Так произносят те, которые на этот счет больше меня знают и теплее моего веруют. Я сам ведь в вере слаб.
   – Это стыдно.
   – Что ж делать, когда ничего не верится?
   – Это огорчало нашу мать.
   – Помню и повиновался, а притворяться не мог. Она, бывало, скажет: «Ангел-хранитель с тобою», – и я всюду ходил с ангелом-хранителем, вот и все!
   – Олимпия приехала.
   – Мне всегда казалось, что ее зовут Олимпиада. Впрочем, я ею особенно не интересуюсь.
   – У нее много новостей, и некоторые касаются тебя. Твоя дочь, графиня Нина, беременна.
   – Да, да! Разбойница, наверное, осуществляет «Волшебное дерево» из Бокаччио. Я, однако, выпью сегодня бутылку шампанского и пошлю поздравительную телеграмму графу. Кстати, я встретил на днях одного товарища моего зятя и узнал, что он старше меня всего только на четырнадцать лет.
   – Какие же подробности об их житье?
   – Я ничего не знаю.
   – Ты разве не был еще у Олимпии?
   – Я? Нет, мой ангел-хранитель меня туда не завел. Я видел, что какая-то дама мчалась в коляске, и перед нею у кучера над турнюром сзади часы. Я подумал: что это еще за пошлая баба тут появилась? И вдруг догадался, что это она. А она сразу же устроила мне неприятность: я хотел от нее спастись и прямо попал навстречу еврею, которому должен чертову пропасть.
   – Бедный Захарик!
   – Но слава богу, что мой хранитель бдел надо мной и что это случилось против собора: я сейчас же бросился в церковь и стал к амвону, а жид оробел и не пошел дальше дверей. Но только какие теперь в церквах удивительно неудобные правила! Представь, они открывают всего только одну дверь, а другие закрыты. Для чего закрывать? В Париже все храмы весь день открыты.
   – У нас, друг мой, часто крадут… Было несколько краж.
   – Какие проказники! А я через это, вообразите, несколько молебнов подряд отстоял, но жида все-таки надул. Он ждал меня у общей двери, а я с знакомым батюшкой утек через святой алтарь и, кстати, встретил Лиду. Она была расстроена, и я, чтоб ее развеселить, все рассказал ей, как попался Олимпии, а потом жидам и, наконец, насилу спасся через храм убежища. Она развеселилась и зашла со мною выпить чашку шоколаду.
   – Это ты старался ее утешить? Что за милый дядя!
   – Да, но тут еще и другой был умысел. Там была одна… балерина, которой никогда не удается изобразить богиню… Я ей показал Лиду и сказал: «Смотри, дура, вот богиня!» Но кто и где обидел Лиду?
   – Вот не берусь тебе ответить. Верно, «нашла коса на камень»; но она, впрочем, сама здесь говорила, что ее будто даже и «нельзя обидеть».
   – Ах, это ничего более как всем противные толстовские бетизы! Уверяю вас, что всеми этими глупостями это все их Лев Толстой путает! «Da ist der Hund begraben!»[2] Решительно не понимаю, чего этот старик хочет? Кричат ему со всех концов света, что он первый мудрец, вот он и помешался. А я решительно не нахожу, что такое в самом в нем находят мудрецовского?
   – И я тоже.
   – Да и никто не находит, а это все за границей. Мы с ним когда-то раз даже жили на одной улице, и я ничего премудрого в нем не замечал. И помню, он был раз и в театре, а потом у общих знакомых, и когда всем подали чай, он сказал человеку: «подай мне, братец, рюмку водки».
   – И выпил?
   – Да, выпил и закусил, не помню, баранкой или корочкой хлеба. И все это было самое обыкновенное, а потом вдруг зачудил и в мудрецы попал!.. Удача! Но я хотя и не разделяю его христианства, которое несет смерть культуре, но самого его я уважаю.
   – За что же?
   – Конечно, не за его премудрости! Это пустяки! Но я этих его непротивленышей люблю, с ними так хорошо поговорить за кофе.
   – Я этого не нахожу.
   – Ну, нет!.. На многое они оригинально смотрят. Я не признаю, чтоб это что-нибудь из их фантазии было можно осуществить. Теперь не тот век, но отчего не поболтать? Ведь Бисмарк же любил поговорить с социалистами. «Малютки» же эти идут наперекор социалистам.
   – Как это наперекор?
   – А так: непротивленыши ведь отказываются от наследств всегда в пользу родных… Это то самое, чего Петр Первый хотел достичь через майораты… Это надо поощрять, чтобы не дробились состояния. А сам Толстой только чертовски самолюбив, но зато с большим характером. Это у нас редкость. Его нельзя согнуть в бараний рог и заставить за какую-нибудь бляшку блеять по-бараньи: бя-я-я!
   Генерал потравил себя пальцами за горло и издал звуки, очень рассмешившие хозяйку и гостью.
   – Но зачем же у него эта несносная проницательность, и для чего он так толкует, что будто ничего не нужно?
   – А это скверность, но я успокаиваю себя твоею русскою пословицей: «Не так страшен черт, как его малютки».
   – И я это говорю всегда: он там я не знаю где, а эти Figaro ci – Figaro lá[3] разбрелись, как цыплята.
   – Вот именно цыплята… Отчего это у них так топорщится, как будто хвосты перятся?
   – А уж это надо их осмотреть и удостовериться.
   – Ну, как можно их смущать!
   – А они не церемонятся смущать веру.
   – Мою веру смутить нельзя: в рассуждении веры я байронист; я ем устриц и пью вино, а кто их создал: Юпитер, Пан или Нептун – это мне все равно! И я об этом и не богохульствую, но его несносная на наш счет проницательность – это скверно. И потом для чего он уверяет, будто «не мечите бисера перед свиньями» сказано не для того, чтобы предостеречь людей, чтоб они не со всякою скотиной обо всем болтали – это глупость. Есть люди – ангелы, а есть и свиньи.
   – Но только эти милые животные, надеюсь, находятся в своих местечках, где им надо быть.
   – Да, им бы всем надо быть в своих закутах, но случается и иначе: бывает, что свиньи садятся в гостиных.
   – О, господи! какие ужасы!
   – О да! Есть много ужасов.
   – Но, а есть ли зато где-нибудь ангелы?
   – А есть… Вот, например, хоть такие, как наша Лида!
   – Не нахожу: девчонки, которые не знают, что они такое.
   – Вы, господа, пребезбожно их мучите и, можно сказать, истязаете!
   – Каким это образом?
   – Вы к ним пристаете, их злите, а когда бедные девочки в нетерпении что-нибудь вам брякнут, вы это разглашаете и им вредите. По правде сказать, это подлость!
   – Ни о чем таком не слыхала.
   – А я, представь, слышал. Говорят, будто когда Лида пришла к тебе на бал в закрытом лифе, ты ей сделала колкость.
   – Нимало!
   – Ты над ней обидно пошутила: ты сказала, что она, вероятно, когда будет дамой, то и своему будущему Адаму покажет себя «кармелиткой», в двойном капюшоне, и она тебе будто отвечала, что к своему Адаму она, может быть, придет даже «Евой», а посторонним на балу не хочет свои плечи показывать.
   – И представь, это правда, она так и сказала!
   – Сказала, потому что не надо было к ней приставать. Байрон прекрасно заметил, что «и кляча брыкается, если сбруя режет ей тело», а ведь Лида не кляча, а молодая, смелая и прекрасная девушка. Для этакой Евы, черт бы меня взял, очень стоит отдать все свои преимущества и идти снова в студенты.
   – Ты за ней просто волочишься?
   – Я не очень, а ты б послушала, какого мнения о ней наш старший брат Лука! Он говорит, что «провел с ней самое счастливейшее лето в своей жизни». А ведь ему скоро пойдет восьмой десяток. И в самом деле, каких она там у него в прошлом году чудес наделала! Мужик у него есть Симка, медведей все обходил. Человек сорока восьми лет, и ишиасом заболел. Распотел и посидел на промерзлом камне – вот и ишиас… болезнь седалищного нерва… Понимаете, приходится в каком месте?
   – Ты без подробностей.
   – Так вот его три года врачи лечили, а брат платил; и по разным местам целители его исцеляли, и тоже не исцелили, а только деньги на молитвы брали. И вся огромнейшая семья богатыря в разор пришла. А Лидия приехала к дяде гостить и говорит: «Этому можно попробовать помочь, только надо это с терпением».
   – Ну, этого ей действительно не занимать стать! – заметила с сдержанною иронией хозяйка.
   – Да, она и начала класть этого мужичищу мордой вниз да по два раза в день его под поясницей разминала! Понимаете вы? Этакими-то ее удивительными античными руками да по энтакому-то мужичьему месту! Я посмотрел и говорю: «Как же теперь после этого твою руку целовать?» Она говорит: «Руки даны не для того, чтоб их целовать, а для того, чтоб они служили людям на пользу». А брат Лука… он ведь стал старик нежный и нервный: он как увидал это, так и зарыдал… Поп приходил к нему дров просить, так он схватил его и потащил и показывает попу: «Смотри! – говорит, – видишь ли?» Тот отвечает: «Вижу, ваше высокопревосходительство!»
   «А разумеешь ли?»
   «Разумею, – говорит, – ваше высокопревосходительство! Маловерны только и ко храму леностны, но по делам очень изрядны».
   «То-то вот и есть „очень изрядны“! А ты вот и молись за них в храме-то. Это твое дело. А я тебе велю за это дров дать».
   «Слушаю, – говорит, – ваше высокопревосходительство! Буду стараться!»
   – И ничего небось не старался?
   – Ну, разумеется: дурак он, что ли, что будет стараться, когда дрова уже выданы? А только Симка-то теперь ходит и опять детей своих кормит, а Лиду как увидит, сейчас плачет и пищит: «Не помирай, барышня! Лучше пусть я за тебя поколею… Ты нам матка!» Нет, что вы ни говорите, эти девушки прелесть!
   – Только с ними человеческий род прекратится.
   – Отчего это?
   – Не идут замуж.
   – Какой вздор! Посватается такой, какого им надо, и пойдут. А впрочем, это бы еще и лучше, потому что, по правде сказать, наш брат мужчинишки-то стали такая погань, что и не стоит за них и выходить путной девушке.
   – Пусть и сидят в девках.
   – И что за беда?
   – Старые девки все злы делаются.
   – Это только те, которым очень хотелось замуж и их темперамент беспокоит.
   – Дело совсем не в темпераменте, а на старую девушку смотрят как на бракованную.
   – Так смотрят дураки, а умные люди наоборот, даже с уважением смотрят на пожилую девушку, которая не захотела замуж. Да ведь девство, кажется, одобряет и церковь. Или я ошибаюсь? Может быть, это не так?
Чтение онлайн



1 2 3 [4] 5 6 7 8

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация