А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Зимний день" (страница 3)

   IV

   Хозяйка сдвинула серьезно брови и сказала, что она говорила о такой «заносчивости» с батюшкой, и тот ей разъяснил, что это «плод свободного, личного понимания».
   – Да, но какая же свобода, когда это все ужасно узко? – вставила с ученым видом гостья.
   – Я с вами и согласна, и, кроме того, не все для всех хорошо.
   Хозяйка постучала с угрозою по столу рукой, на пальцах которой запрыгали кольца с бирюзой, и продолжала:
   – Я ведь очень помню, когда были в славе Европеус и Унковский. Это было совсем не нынешнее время, и тогда случилось раз, что мы вместе в одном доме ужинали, и туда кто-то привел Шевченку… Помните, хохол… он что-то нашалил и много вытерпел; и он тут вдруг выпил вина и хватил за ужином такой экспромт, что никто не знал, куда деть глаза. Насилу кто-то прекрасно нашелся и сказал: «Поверьте, что хорошо для немногих, то совсем может не годиться для всех». И это всех спасло, хотя после узнали, что это еще раньше сказал Пушкин, которому Шевченко совсем не чета.
   – Ну, еще бы стал говорить этак Пушкин!..
   – Конечно, он бы не стал, – перебила хозяйка, он жил в обществе, и декабристы знали, что с ним нельзя затевать. А Шевченко со всеми якшался, и бог его знает, если даже и правда, что Перовский сам велел наказать его по-военному, то ведь тогда же было такое время: он был солдат – его и высекли, и это так следовало. А Пушкин умел и это оттенить, когда сказал: «Что прекрасно для Лондона, то не годится в Москве». И как он сказал, так это и остается: «В Лондоне хорошо, а в Москве не годится».
   – В Москве теперь уже никого и нет… Катков умер.
   За трельяжем послышался сдержанный смех.
   – Что вам смешно, Лида?
   – «Катков умер». Вы это сказали так, как будто хотели сказать: «Умер великий Пан».
   – А вы на это «сверкнули», как Диана.
   – Я не помню, как сверкала Диана.
   – А это так красиво!
   – Не знаю уж, куда и деться от всякой красоты! Я впрочем помню, что Диана покровительствовала плебеям и рабам и что у нее жрецом был беглый раб, убивший жреца, а сама она была девушка, но помогала другим в родах. Это прекрасно.
   – Прекрасно!
   А хозяйка покачала головою и заметила:
   – Ты совершенно без стыда.
   – Со стыдом, ma tante!
   – Так что ж ты говоришь! Чего ж ты хочешь?
   – Хочу, чтоб девушки не скучали в своем девичестве от безделья и помогали тем, кому тяжело.
   – Но для чего же в родах?
   – Да именно и в родах, потому что это ужасно и множество женщин мучаются без всякой помощи, а барышни играют глазками. Пусть они помогают другим и сами насмотрятся, чтт их ожидает, когда они перестанут блюсти себя как Дианы.
   – Позвольте, – вмешалась гостья: – я не о той совсем Диане: я о той, которая сверкнула в лесу на острове, у которого слышали с корабля, что «умер великий Пан». – Кажется, ведь это так у Тургенева?
   – Я позабыла, как это у Тургенева.
   Хозяйка продолжала:
   – Теперь опять забывают хорошее, а причитают то, что говорят «посредственные книжки».
   – А вы не обращали на эти книжки внимания Виктора Густавыча? – спросила гостья.
   – О, он их презирает, но, знаете, он ведь лютеран, и по его мнению, если где есть о добре, то это все хорошо.
   – Но, однако, ваша непротивлеика в самом-то деле ведь и не была добра?
   – Ну, так прямо я этого сказать не могу. Злою она ни с кем не была, но когда ей долго возражаешь, то я замечала, что и у нее тоже что-то мелькало в глазах.
   – Да что вы?
   – Я вас уверяю. Знаете, если шутя подтрунишь, так глазенки этак заискрятся… и… какое-то пламя.
   – Боже мой! И для чего вы ее еще держали?
   – Да, да! Я тоже раз подумала: «эге-ге, – думаю себе, – да ты с огоньком», и отпустила. Но, разумеется, я прежде хотела знать, что можно от таких людей ждать, я ее пощупала.
   – Это интересно.

   V

   – Я спросила ее так: «Что же это, моя милая, стало быть, если бы при тебе в доме случилось что-нибудь такое, что должно быть тайной, что от всех надо скрыть, стало быть, ты и тогда не согласилась бы покрыть чей-нибудь стыд или грех?» Она сконфузилась и стала лепетать: «Я об этом еще не думала… Я не знаю!» Я воспользовалась этим и говорю: «А если бы тебя призвали и стали спрашивать о твоих хозяевах, ведь ты должна же… Ведь какие в старину были хорошие и верные слуги, а и те, когда приходило круто, говорили, что от них хотели». Вообразите, что она ответила:
   «Это тот виноват, кто их до этого доводил».
   «А если это делалось по приказу?»
   «Это все равно».
   – Какова!
   – Да-с! Я говорю: за это можно страдать. А она от вечает:
   «Лучше пострадать, чем испортить свой путь жизни».
   – Каково непротивление!
   – Ну вот, как видите!
   – Впрочем, если смотреть по-ихнему и держаться Евангелия, то она не совсем и неправа…
   – Да, она даже очень права; но ведь общество не так устроено, чтобы все по Евангелию, и нельзя от нас разом всего этого требовать.
   – Да, это очень печально; но если вы это сломаете, и потом исковеркаете, то что же вы новое поставите на это место?
   – Нигилисты говорили: ничего!
   Хозяйка промолчала и сучила в пальцах полоску бумаги, а умом как будто облетала что-то давно минувшее и потом молвила:
   – Да, ничего, они только и умели сбивать с толку женщин и обучать их не стыдясь втроем чай пить.
   – А как эта непротивленка вела себя в этих отношениях?
   – Вы, верно, хотите спросить о тех отношениях, о которых не говорят при Лиде…
   Но отдыхавшая за трельяжем Лидия к атому времени, верно, совсем подкрепилась и сама вменились в разговор уже не сонною речью.
   – О такой женщине, как Федорушка, можно при всех и все говорить, – сказала Лида. – И притом, когда же вы, ma tante, привыкнете, что я ведь не ребенок и лучше вас знаю, не только из чего варится мыло, но и как рождается ребенок?
   – Лида! – заметила с укоризной хозяйка.
   – Да, конечно, ma tante, я это знаю.
   – Господи!.. Как ты можешь это знать?
   – Вот удивление! Мне двадцать пятый год. Я живу, читаю, и, наконец, я должна быть фельдшерицей. Что же, я буду притворяться глупою девчонкой, которая лжет, будто она верит, что детей людям приносят аисты в носу?
   Хозяйка обратилась к гостье и внушительно сказала:
   – Вот вам Иона-циник в женской форме. И притом она Диана, она пуританка, квакерка, она читает и уважает Толстого, но она не разделяет множества и его мнений, и ни с кем у нее нет ладу.
   – Я, кажется, не часто ссорюсь.
   – Зато и не тесно дружишь ни с кем.
   – Вы ошибаетесь, ma tante, у меня есть друзья.
   – Но ты их бросила. Ведь тоже и непротивленыши пользовались у тебя фавором, а теперь ты к ним охладела.
   – С ними нечего делать.
   – Но ты, однако, любила их слушать.
   – Да, я их слушала.
   – И наслушалась до тошноты, верно?
   – Нет, отчего же? Я и теперь готова послушать, что у них хорошо обдумано.
   – Прежде ты за них заступалась до слез.
   – Заступалась, когда ваши сыновья, а мои кузены, собирали их и вышучивали. Я не могу переносить, когда над людьми издеваются.
   Хозяйка засмеялась и сказала:
   – Смеяться не грешно над тем, что смешно.
   – Нет, грешно, ma tante, и мне их было всегда ужасно жаль… Они сами добрые и хотят добра, и я о них плакала…
   – А потом сама на них рассердилась.
   – Не рассердилась, а увидала, что они всё говорят, говорят и говорят, а дела с воробьиный нос не делают. Это очень скучно. Если противны делались те, которые всё собирались «работать над Боклем», то противны и эти, когда видишь, что они умеют только палочкой ручьи ковырять. Одни и другие роняют то, к чему поучают относиться с почтением.
   – Нет, тебя уязвило то, что они идут против наук!
   – Да, и это меня уязвляет.
   – А я тут за них! Для чего ты, в самом деле, продолжаешь столько лет все учиться и стоишь на своем, когда очевидно, что все твое ученье кончится тем, что ты будешь подначальной у какого-нибудь лекаришки и он поставит тебя в угол?
   – Ma tante, ведь это опять вздор!
   – Ну, он тебя в передней посадит. Сам пойдет в комнаты пирог есть, а тебе скажет: «Останьтесь, милая, в передней».
   – И этого не будет.
   – А если это так случится, что же ты сделаешь?
   – Я пожалею о человеке, который так грубо обойдется со мной за то, что я не имею лучших прав, и только потому, что мне их не дали.
   – И тебе не будет обидно?
   – За чужую глупость? Конечно, не будет.
   – А не лучше ли выйти замуж, как все?
   – Для меня – нет!
   – А отчего?
   – Мне не хочется замуж.
   – Ты, однако, престранно выражаешься. Это закон природы.
   – Ну так он, верно, еще не дошел до меня.
   – И религия того же требует.
   – Моя религия этого не требует.
   – Христос был, однако, за брак.
   – Не читала об этом.
   – А для чего же он благословлял жениха и невесту?
   – Не знаю, когда это было.
   – Читай в Евангелии.
   – Там этого нет.
   – Как нет!
   – Просто нет, да и конец!
   – Господи! да что же это… вы все, значит, уж вымарали!
   Девушка тихо засмеялась.
   – Нечего хихикать: я знаю, что об этом было, а если не в Евангелии, то в премудрости Павлочтении. Во всяком случае он был в Кане Галилейской.
   – Ну и что же из этого?
   – Значит, он одобрял брак.
   – А он тоже был и у мытаря?
   – Да.
   – И говорил с блудницей? Неужто это значит, что он одобрял и то, что они делали?
   – Ты ужасная спорщица.
   – Я только отвечаю вам.
   – А теща Петрова! Ведь Христос ее, однако, вылечил!
   – А вы разве думаете, что если б она не была чьею-нибудь тещей, так он бы ее не вылечил?
   – У тебя самый пренеприятный ум.
   – Да. Это многие говорят, ma tante, и это всего больше убеждает меня, что мне нельзя выходить замуж.
   – Ведь вот ты, решительно и совершенно как змея, вьешься так, что тебя нельзя притиснуть.
   – Ma tante, да зачем же непременно надо меня притиснуть?
   – Мне очень хочется…
   – Мой друг, да что же делать? Нельзя все устроить так, как вам хочется.
   – Нет, я ведь не про то: я хотела бы знать, какой у вас законоучитель и как он не видит, что вы все безбожницы!
   – Мы получаем у него все по пяти баллов.
   – Извольте! За что же он вам ставит по пяти баллов?
   – Он не может иначе: мы все отлично учимся.
   – Вот ведь назрели какие характеры!
   – Полноте, ma tante, что это еще за характеры! Характеры идут, характеры зреют, – они впереди, и мы им в подметки не годимся. И они придут, придут! «Придет весенний шум, веселый шум!» Здоровый ум придет, ma tante! Придет! Мы живы этою верой! Живите ею и вы, и… вам будет хорошо, всегда хорошо, что бы с вами ни делали!
   – Спасибо, милая.
   – Не сердитесь, ma tante, – и Лидия Павловна вдруг оборотилась к теткиной гостье и сказала ей: – А вы хотели знать, был ли у Федоры роман? Я вам об этом могу рассказать. У нее был жених часовщик, но Федорушка ему отказала, потому что у нее была сестра, которая «мирилась с жизнью». У нее были «панье», брошь и серьги и двое детей. Она серьги и брошь берегла, а детей хотела стащить в воспитательный дом, но Федора над ними сжалилась и платила за них почти все, что получала.
   – А собственного увлечения у нее не было?
   – Вот это-то и было ее собственное увлечение!
   – Да, но ей будет трудно платить: с таким характером и такими правилами, как у нее, она нигде себе места не нагреет.
   – Другие помогут.
   – Видите?.. Настоящие сектантки, у них все миром, – отозвалась хозяйка. – Гоните их, они не боятся и даже радуются.
   – Ведь так и следует, – поддержала девушка.
   – Фантазии!
   – Однако так сказано: надо радоваться, когда терпим гонение за правду, и в самом деле, это очень помогает распространению идей. Нас гонят, а мы идем дальше и всё говорим про хорошее всё новым и новым людям…
   – Ну, ты послушай, однако, сама: какая же, наконец, у самой тебя вера?
   – А это такой деликатный вопрос, ma tante, которого я никому не позволю касаться.
   – Вон как уж у нас стали отвечать о вере! Это, кажется, совсем не по-нашенски.
   – Да, это не по-вашенски, – рассмеявшись, ответила Лидия. – По-вашенски, «подобает вопросити входящего: рцы, чадо, кбко веруеши?»
   Хозяйка постучала по столу веером и погрозила племяннице:
   – Лида! В этот раз… что ты сказала здесь, это еще ничего, пусть это так и пройдет, но впредь помни, что у тебя есть мать и ты не должна быть помехой своим братьям в карьере!
   – Этого, ma tante, не забудешь!
   – Ну так и нечего либеральничать.
   – А «како веруеши» – это разве либеральность?
   – Это не по сезону.
   – Ну, ma tante, извините: жизнь, в самом деле, дается всего один раз, и очень нерасчетливо ее приноравливать к какому бы то ни было сезону… Это скоро меняется.
   Сказав это, девушка встала из-за трельяжа и вышла на середину комнаты. Теперь можно было видеть, что она очень красива. У нее стройная, удивительной силы и ловкости фигура, в самом деле, напоминающая статуэтку Дианы из Танагры, и милое целомудренное выражение лица с умными и смелыми глазами.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация