А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шерамур" (страница 1)

   Николай Лесков
   Шерамур
   (Чрева-ради юродивый)

   Глава первая

   По некоторым, достаточно важным причинам выставленная кличка должна заменять собственное имя моего героя – если только он годится куда-нибудь в герои.
   Если бы я не опасался выразиться вульгарно в самом начале рассказа, то я сказал бы, что Шерамур есть герой брюха, в самом тесном смысле, какой только можно соединить с этим выражением. Но все равно: я должен это сказать, потому что свойство материи лишает меня возможности быть очень разборчивым в выражениях, – иначе я ничего не выражу. Герой мой – личность узкая и однообразная, а эпопея его – бедная и утомительная, но тем не менее я рискую ее рассказывать.
   Итак, Шерамур – герой брюха; его девиз – жрать, его идеал – кормить других; в этом настроении он имел похождения, достойные некоторого внимания. Я опишу кое-что из них в коротких отрывках: это единственная форма, в которой можно передать что-нибудь о лице, не имевшем никакой последовательности и не укладывающемся ни в какую форму.
   Начинаю с того самого случая, как он показался первому человеку, который обнаружил в нем нечто достойное наблюдения.
   Летом 187* года в Париж прибыл из Петербурга литературный Nemo.[1] Он поселился в небольшой комнатке, против решетки Люксембургского сада, и жил тут тихо и смирно несколько дней, как вдруг однажды входит к нему консьерж и говорит, что пришел «некто» и требует, чтобы monsieur вышел к нему – на лестницу.
   Nemo имел основания не любить таинственности и с неудовольствием спросил:
   – Кто это такой и что ему нужно?
   – Я думаю, это некто из ваших, – отвечал француз.
   – Это мужчина или женщина?
   – Во всяком случае мне кажется, что это скорее мужчина.
   – Так попросите его сюда.
   – Да, но мне кажется, что ему неудобно войти.
   – Разве он пьян?
   – Нет; он… раздет.

   Глава вторая

   На узенькой спиральной лестнице с крошечным окном в безвоздушный канал, образовываемый тремя сходящимися острым углом стенами, стояла очень маленькая, но преоригинальная фигура. Первое, что бросилось в глаза Nemo, были полудетские плечи и курчавая голова с длинными волосами, покрытая истасканною бандитскою шляпою.
   Сначала казалось, что это костюмированный тринадцати– или четырнадцатилетний мальчик, но чуть он оборотился, вид изменился: перед вами прежде всего два яркие, черные глаза, которые горят диким, как бы голодным огнем, и черная борода замечательной величины и расположения. Она заросла по всему лицу почти под самые глаза и вниз закрывает грудь до пояса. Такую бороду, по строгановскому лицевому подлиннику, указано писать только преподобному Моисею Мурину, вероятно ради особенности его мадьярского происхождения и мучительной пылкости темперамента этого святого, которому зато и положено молиться «от неистовой страсти».
   Nemo подошел к незнакомцу и спросил:
   – С кем я имею честь…
   – Никакой нет чести, – отвечал незнакомец не натуральным, а искусственным баском, как во время оно считали обязанностью хорошего тона говорить кадеты выпускного класса. Nemo понимал некоторый толк в людях и сам переменил манеру.
   – Что же вам надо? – спросил он гостя.
   – Имею дело.
   – Так войдите в комнату.
   – У вас нет никого?
   – Никого.
   – Могу.
   И незнакомец пошел за хозяином важно и неспешно, переставляя свои коротенькие ножки, а когда взошел, то сел и, не снимая шляпы, сейчас же спросил:
   – Нет ли у вас работы?
   – Работы!
   – Да, нет ли у вас какой работы?
   – Да какая же у меня работа?
   – Разве я знаю, какая?
   – Вы мастеровой?
   – Нет, не мастеровой, а мне говорили, что вы романы пишете.
   – Это правда.
   – Так я переписывать.
   – Но теперь я ничего не пишу.
   – Вот как! Значит – сыты.
   Он встал и, немного насупясь, добавил:
   – А деньги есть у вас?
   Хозяин невольно посторонился и спросил:
   – Что это значит?
   – Значит, что я три дня не жрал.
   – Сколько же вам нужно?
   – Мне нужно много, но я у вас хочу взять два франка.
   – Извольте.
   Турист опустил руку в портмоне и подал своему гостю пятифранковую монету.
   – Здесь больше, – сказал тот.
   – Это все равно.
   – Да, разумеется, – вы сдачи получите.
   С этим он завернулся и вышел тем же ровным шагом, с тою же неизменною важностью. Во время разговора можно было видеть, что у него некрепко держатся рейтузы и под блузою нет рубашки.

   Глава третья

   Nemo рассказал историю землякам: те сразу узнали.
   – Это, – говорят, – Шерамур.
   – Кто он?
   – Неизвестно.
   – Во всяком случае он русский.
   – О да! русский, у него какая-то таинственная история.
   – Политическая?
   – Кто его разберет! но, кажется, политическая.
   – По какому делу он сюда сбежал?
   – Право, не знаю, да и знает ли он сам об этом – сомневаюсь.
   – Он не сумасшедший?
   – Разве с точки зрения доктора Крупова.
   – И не плут?
   – Нет, он по-своему даже очень честен: да вот вы сами в этом убедитесь.
   – Каким образом?
   – Он занял у вас денег?
   – А вы почему так думаете?
   – Если он приходил, значит или долг принес, или умирает с голоду и в долг просит.
   – Я ему очень мало дал.
   – Все равно: он принесет.
   – Я этого вовсе не требую.
   – Мало ли что! А вы если хотите у него заискать, то сведите его пожрать.
   – Он не обидится?
   – Нимало; он человек натуральный; только не ведите в хорошее место: этого он терпеть не может, а куда-нибудь погрязнее.

   Глава четвертая

   На другое утро спит Nemo и слышит:
   – Проснитесь!
   Тот открыл глаза и увидал перед собою Шерамура. Он был по-вчерашнему в блузе без рубашки и в бандитской шляпе. Только яркий, голодный блеск черных глаз его немножко смягчился, и в них даже как будто мелькало что-то похожее на некоторый признак улыбки. Он протянул к хозяину руку и проговорил:
   – Получайте.
   – Что это?
   – Три франка сдачи.
   – Присядьте, – я сейчас встану, и мы пойдем вместе завтракать.
   Шерамур сел и, положив деньги на стол, проговорил:
   – Могу.

   Глава пятая

   Они пили и ели именно так, как хотел того Шерамур, даже не у Дюваля, а пошли по самому темному из закоулков Латинского квартала и приютились в грязненьком кабачке дородной, богатырского сложения нормандки, которую звали Tante Grillade. Это была единственная женщина в Париже, которую Шерамур знал по имени и при встречах с которою он кивал ей своею горделивою головою. Она этого стоила, потому что имела историческую репутацию высокой пробы. Если она не лгала, то она в самом цвете своей юности была предметом внимания Луи Бонапарта и очень могла бы ему кое-что напомнить, но с тех пор, как он сделался Наполеоном Третьим, Grillade его презирала и жила, содержа грязненькую съестную лавку.
   Было ли это все правда, или только отчасти, – это оставалось на совести Танты, но Шерамур ей верил: ему нравилось, что она презирает «такого барина». За это он ее уважал и доказывал ей свое уважение, перед ней одной снимая свою ужасную шляпу. Притом же она и ее темный закоулок составляли для Шерамура очень приятное воспоминание. Здесь, в этой трущобе, к нему раз спускалось небо на землю; здесь он испытал самое высокое удовольствие, к которому стремилась его душа; тут он, вечно голодный и холодный нищий, один раз давал пир – такой пир, который можно было бы назвать «пиром Лазаря». Шерамур самыми удивительными путями получил по матери наследство в триста или четыреста франков и сделал на них «пир Лазаря».
   Он отдал все эти деньги Танте и велел ей «считать», пока он проест.
   С того же дня он ежедневно водил сюда по нескольку voyou[2] и всех питал до тех пор, пока Танта подала ему счет, в котором значилось, что все съедено.
   Теперь он сюда же привел своего консоматера. Им подали скверных котлет, скверного пюре и рагу из обрезков да литр кислого вина. Шерамур ел все это сосредоточенно и не обращая ни на кого никакого внимания, пока отвалился и сказал:
   – Буде!
   С этого у Nemo и Шерамура завязалось знакомство, которое поддерживалось «жратвою» у Tante Grillade и с каждым днем выводило наружу всё новые странности этого Каинова сына.

   Глава шестая

   Nemo мог определить, что Шерамур был чрезвычайно горд, потому что он был очень застенчив, но понятия о самой гордости у него были удивительные. Так, например, корм он принимал от всякого без малейшего стеснения и без всякой благодарности. Кормить, – это, по его мнению, для каждого было не только долг, но и удовольствие. В том, что его кормят, он не только не усматривал никакого одолжения, но даже находил, что это мало. И действительно – сам он при тех же средствах сделал бы гораздо больше. При тех же средствах он накормил бы несколько человек. Жратва была пункт его помешательства: он о ней думал сытый и голодный, во всякое время – во дни и в нощи.
   Приходит он, например, и видит банку с одеколоном. Тотчас намечает ее своим сверкающим взглядом и, показывая на нее пальцем, с презрением спрашивает:
   – Это что?
   – Одеколон.
   – Зачем нужен?
   – Обтираюсь им.
   – Гм! Обтираетесь. Разве прелое место есть?
   – Нет; прелого места нет.
   – Так зачем же такая низость!
   – Кому же это вредно?
   – Еще и спрашиваете: лучше бы сами пожрали да другого накормили.
   – Пойдемте, – накормлю.
   – Что же одного-то кормить… сказали бы, так я бы еще человек пять позвал.
   Другой раз он застает на комоде белье, принесенное прачкою, и опять тычет пальцем:
   – Чьи рубашки?
   – Разумеется, мои.
   – Сколько тут?
   – Кажется, четыре.
   – Зачем столько?
   – А по-вашему, сколько рубашек можно иметь человеку?
   – Одну.
   – И будто у вас всего одна?
   – Нет; у меня ни одной.
   – Без шуток, ни одной?
   – Какие шутки, мы не такие друзья, чтобы шутить шутки.
   С этим он расстегнул блузу и показал нагое тело.
   – Вот вам и шутки.
   – Возьмите у меня рубашку.
   – Могу.
   Он взял поданную ему рубашку, пошел за занавес, а оттуда кричит:
   – Нож!
   – Вы не зарежетесь?
   – Это не ваше дело.
   – Как не мое дело! Я не хочу, чтобы вы здесь у меня напачкали кровью.
   – Эка важность!
   – Нет, не режьтесь у меня.
   – Не зарежусь – я нынче пожравши.
   – Нате вам нож.
   Послышался какой-то треск, и что-то шлепнуло.
   – Что это вы сделали?
   Он вместо ответа выбросил отрезанные от обоих рукавов манжеты и появился сам в блузе, из-под обшлагов которой торчали обрезки беспощадно оборванных рукавов рубашки.
   Этак ему казалось лучше, но тоже не надолго, – завтра он явился опять без рубашки и на вопрос: где она? – отвечал:
   – Скинул.
   – Для какой надобности?
   – У другого ничего не было.
   Таков он был в бесконечном числе разных проявлений, которые каждого в состоянии были убедить в его полнейшей неспособности ни к какому делу, а еще более возбудить самое сильное недоразумение насчет того: какое он мог сделать политическое преступление? А между тем это-то и было самое интересное. Но Шерамур на этот счет был столь краток, что сказания его казались невероятны. По его словам, вся его история была в том, что он однажды «на двор просился».
   Как и что? Это всякого могло удивить, но он очень мало склонен был это пояснять.
   – Бунт, – говорит, – был. Мы все, техноложцы, в институт пришли – вороты заперты, не пущают. Мы стали проситься на двор пустить, – пихать начали. Меня взяли.
   – Ну а потом?
   – А потом – я ушел.
   – Зачем?
   – Да что же ждать – неизвестно бы куда засудили.
   И больше ничего не добьетесь, да и сомнительно, есть ли чего добиваться.
   До сих пор говорю с чужих слов – теперь перехожу к личным наблюдениям, которые были счастливее.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация