А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Петербург. Стихотворения (сборник)" (страница 51)

   Во храме


Толпа, войдя во храм, задумчивей и строже…
Лампад пунцовых блеск и тихий возглас:
«Боже…»


И снова я молюсь, сомненьями томим.
Угодники со стен грозят перстом сухим,


лицо суровое чернеет из киота
да потемневшая с веками позолота.


Забил поток лучей расплавленных в окно…
Всё просветилось вдруг, всё солнцем зажжено:


и «Свете тихий» с клиросов воззвали,
и лики золотом пунцовым заблистали.


Восторгом солнечным зажженный иерей,
повитый ладаном, выходит из дверей.

Июнь 1903Серебряный Колодезь

   Старец


Исчезает долин
беспокойная тень,
и средь дымных вершин
разгорается день.
Бесконечно могуч
дивный старец стоит
на востоке средь туч
и призывно кричит:


«Друг, ко мне! Мы пойдем
в бесконечную даль.
Там развеется сном
и болезнь, и печаль»…


Его риза в огне…
И, как снег, седина.
И над ним в вышине
голубая весна.


И слова его – гром,
потрясающий мир
неразгаданным сном…
Он стоит, как кумир,


как весенний пророк,
осиянный мечтой.
И кадит на восток,
на восток золотой.


И все ярче рассвет
золотого огня.
И все ближе привет
беззакатного дня.

Сентябрь 1900

   Образ Вечности

   Бетховену

Образ возлюбленной – Вечности —
встретил меня на горах.
Сердце в беспечности.
Гул, прозвучавший в веках.
В жизни загубленной
образ возлюбленной,
образ возлюбленной – Вечности,
с ясной улыбкой на милых устах.


Там стоит,
там манит рукой…
И летит
мир предо мной —
вихрь крутит
серых облак рой.


Полосы солнечных струй златотканые
в облачной стае горят…
Чьи-то призывы желанные,
чей-то задумчивый взгляд.


Я стар – сребрится
мой ус и темя,
но радость снится.
Река, что время:
летит – кружится…


Мой челн сквозь время,
сквозь мир помчится.


И умчусь сквозь века в лучесветную даль…
И в очах старика
не увидишь печаль.


Жизни не жаль
мне загубленной.
Сердце полно несказанной беспечности —
образ возлюбленной,
образ возлюбленной —
– Вечности!..

Апрель 1903

   Усмиренный


Молчит усмиренный, стоящий над кручей отвесной,
любовно охваченный старым пьянящим эфиром,
в венке серебристом и в мантии бледнонебесной,
простерший свои онемевшие руки над миром.


Когда-то у ног его вечные бури хлестали.
Но тихое время смирило вселенские бури.
Промчались столетья. Яснеют безбурные дали.
Крылатое время блаженно утонет в лазури.


Задумчивый мир напоило немеркнущим светом
великое солнце в печали янтарно-закатной.
Мечтой лебединой, прощальным вечерним приветом
сидит, умирая, с улыбкой своей невозвратной.


Вселенная гаснет… Лицо приложив восковое
к холодным ногам, обнимая руками колени…
Во взоре потухшем волненье безумно-немое,
какая-то грусть мировых, окрыленных молений.

1903

   Последнее свидание


Она улыбнулась, а иглы мучительных терний
ей голову сжали горячим, колючим венцом —
сквозь боль улыбнулась, в эфир отлетая вечерний…
Сидит – улыбнулась бескровно-туманным лицом.


Вдали – бирюзовость… А ветер тоскующий гонит
листы потускневшие в медленно гаснущий час.
Жених побледнел. В фиолетовом трауре тонет,
с невесты не сводит осенних, задумчивых глаз.


Над ними струятся пространства, лазурны и чисты.
Тихонько ей шепчет: «Моя дорогая, усни…
Закатится время. Промчатся, как лист золотистый,
последние в мире, безвременьем смытые дни».
Склонился – и в воздухе ясном звучат поцелуи.
Она улыбнулась, закрыла глаза, чуть дыша.
Над ними лазурней сверкнули последние струи,
над ними помчались последние листья, шурша.

1903Серебряный Колодезь

   Таинство


Мне слышались обрывки слов святых.
Пылала кровь в сосудах золотых.
Возликовав, согбенный старый жрец
пред жертвой снял сверкающий венец.


Кадильницей взмахнул, и фимиам
дыханьем голубым наполнил храм.
Молельщикам раздал венки из роз.
Пал ниц и проливал потоки слез.


Прощальным сном, нетленною мечтой
погас огонь небесно-золотой.
В цветных лампадах засиял чертог.
Заговорил у жертвенника рог.
Возликовав, согбенный старый жрец
из чаш пролил сверкающий багрец.
Средь пряных трав, средь нежных чайных роз
пал ниц и проливал потоки слез.

1901

   Вестники


В безысходности нив
онемелый овес
дремлет, колос склонив,
средь несбыточных грез…


Тишину возмутив,
весть безумно пронес
золотой перелив,
что идет к нам Христос.


Закивал, возопив,
исступленный овес.


Тихий звон. Сельский храм
полон ропота, слез.
Не внимая мольбам
голос, полный угроз,
все твердит: «Горе вам!»


Кто-то свечи принес
и сказал беднякам:


«Вот Спаситель-Христос
приближается к нам»…
Среди вздохов и слез
потянулись к дверям.

1903

   В полях


Солнца контур старинный,
золотой, огневой,
апельсинный и винный
над червонной рекой.


От воздушного пьянства
онемела земля.
Золотые пространства,
золотые поля.


Озаренный лучом, я
спускаюсь в овраг.
Чернопыльные комья
замедляют мой шаг.


От всего золотого
к ручейку убегу —
холод ветра ночного
на зеленом лугу.


Солнца контур старинный,
золотой, огневой,
апельсинный и винный
убежал на покой.


Убежал в неизвестность.
Над полями легла,
заливая окрестность,
бледно-синяя мгла.


Жизнь в безвременье мчится
пересохшим ключом:
все земное нам снится
утомительным сном.

1904

   Священный рыцарь

   Посвящается «бедным рыцарям»

Я нарезал алмазным мечом
себе полосы солнечных бликов.
Я броню из них сделал потом
и восстал среди криков.


Да избавит Царица меня
от руки палачей!
Золотая кольчуга моя
из горячих, воздушных лучей.


Белых тучек нарвал средь лазури,
приковал к мирозлатному шлему.
Пели ясные бури
из пространств дорогую поэму.


Вызывал я на бой
ослепленных заразой неверья.
Холодеющий вихрь, золотой,
затрепал мои белые перья.

1903

   Душа мира


Вечной
тучкой несется,
улыбкой
беспечной,
улыбкой зыбкой
смеется.
Грядой серебристой
летит над водою —
– лучисто —
волнистой
грядою.


Чистая,
словно мир,
вся лучистая —
золотая заря,
мировая душа.
За тобою бежишь,
весь
горя,
как на пир,
как на пир
спеша.
Травой шелестишь:
«Я здесь,
где цветы…
Мир
вам…»
И бежишь,
как на пир,
но ты —
Там…
Пронесясь
ветерком,
ты зелень чуть тронешь,
ты пахнёшь
холодком
и смеясь
вмиг
в лазури утонешь,
улетишь на крыльях стрекозовых.
С гвоздик
малиновых,
с бледно-розовых
кашек —
ты рубиновых
гонишь
букашек.

1902

   Прежде и теперь

   Опала

   Посвящается А.А. Блоку

Блестящие ходят персоны,
повсюду фаянс и фарфор,
расписаны нежно плафоны,
музыка приветствует с хор.


А в окнах для взора угодный,
прилежно разбитый цветник.
В своем кабинете дородный
и статный сидит временщик.


В расшитом камзоле, при шпаге,
в андреевском ордене он.
Придворный, принесший бумаги,
отвесил глубокий поклон, —


Приветливый, ясный, речистый,
отдавшийся важным делам.
Сановник платочек душистый
кусает, прижавши к устам.


Докладам внимает он мудро,
Вдруг перстнем ударил о стол.
И с буклей посыпалась пудра
на золотом шитый камзол.


«Для вас, государь мой, не тайна,
что можете вы пострадать:
и вот я прошу чрезвычайно
сию неисправность изъять…»
Лицо утонуло средь кружев.
Кричит, раскрасневшись: «Ну что ж!..
Татищев, Шувалов, Бестужев —
у нас есть немало вельмож —


Коль вы не исправны, законы
блюсти я доверю другим…
Повсюду, повсюду препоны
моим начинаньям благим!..»


И, гневно поднявшись, отваги
исполненный, быстро исчез.
Блеснул его перстень и шпаги
украшенный пышно эфес.


Идет побледневший придворный…
Напудренный щеголь в лорнет
глядит – любопытный, притворный:
«Что с вами? Лица на вас нет…


В опале?.. Назначен Бестужев?»
Главу опустил – и молчит.
Вкруг море камзолов и кружев,
волнуясь, докучно шумит.


Блестящие ходят персоны,
музыка приветствует с хор,
окраскою нежной плафоны
ласкают пресыщенный взор.

Апрель 1903Москва

   Объяснение в любви

   Посвящается дорогой матери

Сияет роса на листочках.
И солнце над прудом горит.
Красавица с мушкой на щечках,
как пышная роза, сидит.
Любезная сердцу картина!
Вся в белых, сквозных кружевах,
мечтает под звук клавесина…
Горит в золотистых лучах


под вешнею лаской фортуны
и хмелью обвитый карниз,
и стены. Прекрасный и юный,
пред нею склонился маркиз


в привычно заученной роли,
в волнисто-седом парике,
в лазурно-атласном камзоле,
с малиновой розой в руке.


«Я вас обожаю, кузина!
Извольте цветок сей принять…»
Смеется под звук клавесина
и хочет кузину обнять.


Уже вдоль газонов росистых
туман бледно-белый ползет.
В волнах фиолетово-мглистых
луна золотая плывет.

Март 1903Москва

   Менуэт


Вельможа встречает гостью.
Он рад соседке.
Вертя драгоценною тростью,
стоит у беседки.


На белом атласе сапфиры.
На дочках – кисейные шарфы.


Подули зефиры —
воздушный аккорд
Эоловой арфы.
Любезен, но горд,
готовит изящный сонет
старик.
Глядит в глубь аллеи, приставив лорнет,
надев треуголку на белый парик.


Вот… негры вдали показались —
все в красном – лакеи…
Идет в глубь аллеи
по старому парку.


Под шепот алмазных фонтанов
проходят сквозь арку.


Вельможа идет для встречи.
Он снял треуголку.
Готовит любезные речи.
Шуршит от шелку.

Март 1903Москва

   Прощание

   Посвящается Эллису

Красавец Огюст,
на стол уронив табакерку,
задев этажерку,
обнявши подругу за талью, склонился
на бюст.


«Вы – радости, кои
Фортуна несла – далеки!..»


На клумбах левкои.
Над ними кружат мотыльки.


«Прости, мое щастье:
уйдет твой Огюст…»
Взирает на них без участья
холодный и мраморный бюст.
На бюсте сем глянец…


«Ах, щастье верну!..
Коль будет противник, его, как гишпанец,
с отвагою, шпагой проткну…


Ответишь в день оный,
коль, сердце, забудешь меня».


Сверкают попоны
лихого коня.


Вот свистнул по воздуху хлыстик.
Помчался
и вдаль улетел.


И к листику листик
прижался:
то хладный зефир прошумел.


«Ах, где ты, гишпанец мой храбрый?
Ах, где ты, Огюст?»
Забыта лежит табакерка…
Приходят зажечь канделябры…


В огнях этажерка
и мраморный бюст.

Апрель 1903Москва

   Полунощницы

   Посвящается А.А. Блоку

На столике зеркало, пудра, флаконы,
что держат в руках купидоны,
белила,
румяна…
Затянута туго корсетом,
в кисейном девица в ладоши забила,
вертясь пред своим туалетом:
«Ушла… И так рано!..
Заснет и уж нас не разгонит…
Ах, котик!..»


И к котику клонит
свой носик и ротик…


Щебечет другая
нежнее картинки:
«Ma chere, дорогая —
сережки, корсажи, ботинки!..
Уедем в Париж мы…
Там спросим о ценах…»


Блистают
им свечи.
Мелькают
на стенах
их фижмы
и букли, и плечи…


«Мы молоды были…
Мы тоже мечтали,
но кости заныли,
прощайте!..» —
старушка графиня сказала им басом…


И все восклицали:
«Нет, вы погадайте…»
И все приседали,
шуршали атласом…
«Ведь вас обучал Калиостро…»


– «Ну, карты давайте…»
Графиня гадает, и голос звучит ее трубный,
очами сверкает так остро:
«Вот трефы, вот бубны…»
На стенах портреты…
Столпились девицы с ужимками кошки.
Звенят их браслеты,
горят их сережки…


Трясется чепец, и колышатся лопасти кофты.
И голос звучит ее трубный:
«Беги женихов ты…
Любовь тебя свяжет и сетью опутает вервий.
Гаси сантимента сердечного жар ты…
Опять те же карты:
Вот бубны,
вот черви…»


Вопросы… Ответы…
И слушают чутко…
Взирают со стен равнодушно портреты…
Зажегся взор шустрый…
Темно в переходах
и жутко…


И в залах на сводах
погашены люстры…
И в горнице тени трепещут…


И шепчутся: «Тише,
вот папа
услышит, что дочки ладонями плещут,
что возятся ночью, как мыши,
и тешат свой норов…
Вот папа
пришлет к нам лакея «арапа».


Притихли, но поздно:
в дали коридоров
со светом в руках приближаются грозно…
Шатаются мраки…


Арапы идут и – о Боже! —
вот шарканье туфель доносится грубо,
смеются их черные рожи,
алеют их губы,
мелькают пунцовые фраки…

1903Серебряный Колодезь
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 [51] 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация