А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Петербург. Стихотворения (сборник)" (страница 4)

   Заплеталась невская сплетня.
   – «Вы знаете?» – пронеслось где-то справа и погасло в набегающем грохоте.
   И потом вынырнуло опять:
   – «Собираются…»
   – «Что?»
   – «Бросить…»
   Зашушукало сзади.
   Незнакомец с черными усиками, обернувшись, увидел: котелок, трость, пальто; уши, усы и нос…
   – «В кого же»?
   – «Кого, кого», – перешукнулось издали; и вот темная пара сказала:
   – «Абл…»
   И сказавши, пара прошла.
   – «Аблеухова?»
   – «В Аблеухова?!»
   Но пара докончила где-то там…
   – «Абл… ейка меня кк…исла…тою… попробуй…»
   И пара икала.
   Но незнакомец стоял, потрясенный всем слышанным:
   – «Собираются?..»
   – «Бросить?..»
   – «В Абл…»
   ………………………
   – «Нет же: не собираются…»
   ………………………
   А кругом зашепталось:
   – «Поскорее…»
   И потом опять сзади:
   – «Пора же…»
   И пропавши за перекрестком, напало из нового перекрестка:
   – «Пора… право…»
   Незнакомец услышал не «право», а «прово-»; и докончил сам:
   – «Прово-кация?!»
   Провокация загуляла по Невскому. Провокация изменила смысл всех слышанных слов: провокацией наделила она невинное право; а «обл…ейка» она превратила в черт знает что:
   – «В Абл…»
   И незнакомец подумал:
   «В Аблеухова».
   Просто он от себя присоединил предлог ве, ер: присоединением буквы ве и твердого знака изменился невинный словесный обрывок в обрывок ужасного содержания; и что главное: присоединил предлог незнакомец.
   Провокация, стало быть, в нем сидела самом; а он от нее убегал: убегал – от себя. Он был своей собственной тенью.
   О, русские люди, русские люди!
   Толпы зыбких теней не пускайте вы с острова: вкрадчиво тени те проникают в телесное обиталище ваше; проникают отсюда они в закоулки души: вы становитесь тенями клубообразно летящих туманов: те туманы летят искони из-за края земного: из свинцовых пространств волнами кипящего Балта; в туман искони там уставились громовые отверстия пушек.
   В двенадцать часов, по традиции, глухой пушечный выстрел торжественно огласил Санкт-Петербург, столицу Российской Империи: все туманы разорвались и все тени рассеялись.
   Лишь тень моя – неуловимый молодой человек – не сотрясся и не расплылся от выстрела, беспрепятственно совершая свой пробег до Невы. Вдруг чуткое ухо моего незнакомца услышало за спиною восторженный шепот:
   – «Неуловимый!..»
   – «Смотрите – Неуловимый!»
   – «Какая смелость!..»
   И когда, уличенный, повернулся он своим островным лицом, то увидел в упор на себя устремленные глазки двух бедно одетых курсисточек…
Да вы помолчите!..
   – «Быбы… быбы…»
   Так громыхал мужчина за столиком: мужчина громадных размеров; кусок желтой семги он запихивал в рот и, давясь, выкрикивал непонятности. Кажется он выкрикивал:
   «Вы-бы…»
   Но слышалось:
   – «Бы-бы…»
   И компания тощих пиджачников начинала визжать:
   – «А-ахха-ха, аха-ха!..»
   ………………………
   Петербургская улица осенью проницает весь организм: леденит костный мозг и щекочет дрогнувший позвоночник; но как скоро с нее попадешь ты в теплое помещение, петербургская улица в жилах течет лихорадкой. Этой улицы свойство испытывал сейчас незнакомец, войдя в грязненькую переднюю, набитую туго: черными, синими, серыми, желтыми польтами, залихватскими, вислоухими, кургузыми шапками и всевозможной калошей. Обдавала теплая сырость; в воздухе повисал белеющий пар: пар блинного запаха.
   Получив обжигающий ладонь номерок от верхнего платья, разночинец с парою усиков наконец вошел в зал…
   – «А-а-а…»
   Оглушили его сперва голоса.
   ………………………
   – «Ра-аа-ков… ааа… ах-ха-ха…»
   – «Видите, видите, видите…»
   – «Не говорите…»
   – «Ме-емме…»
   – «И водки…»
   – «Да помилуйте… да подите… Да как бы не так…»
   ………………………
   Все то бросилось ему в лоб; за спиною же, с Невского, за ним вдогонку бежало:
   – «Пора… право…»
   – «Что право?»
   – «Кация – акция – кассация…»
   – «Бл…»
   – «И водки…»
   …………………….
   Ресторанное помещение состояло из грязненькой комнатки; пол натирался мастикою; стены были расписаны рукой маляра, изображая там обломки шведской флотилии, с высоты которых в пространство рукой указывал Петр; и летели оттуда пространства синькою белогривых валов; в голове незнакомца же полетела карета, окруженная роем…
   – «Пора…»
   – «Собираются бросить…»
   – «В Абл…»
   – «Прав…»
   Ах, праздные мысли!..
   На стене красовался зеленый кудреватый шпинат, рисовавший зигзагами плезиры петергофской натуры с пространствами, облаками и с сахарным куличом в виде стильного павильончика.
   ……………………..
   – «Вам с пикончиком?»
   Одутловатый хозяин из-за водочной стоечки обращался к нашему незнакомцу.
   – «Нет, без пикону мне».
   А сам думал: почему был испуганный взгляд – за каретным стеклом: выпучились, окаменели и потом закрылись глаза; мертвая, бритая голова прокачалась и скрылась; из руки – черной замшевой – его по спине не огрел и злой бич жестокого слова; черная замшевая рука протряслась там безвластно; была она не рука, а… ручоночка
   Он глядел: на прилавке сохла закуска, прокисали все какие-то вялые листики под стеклянными колпаками с грудою третьеводнишних перепрелых котлеток.
   «Еще рюмку…»
   ………………………
   Там вдали посиживал праздно потеющий муж с преогромною кучерской бородою, в синей куртке, в смазных сапогах поверх серых солдатского цвета штанов. Праздно потеющий муж опрокидывал рюмочки; праздно потеющий муж подзывал вихрастого полового:
   – «Чего извоетс?..»
   – «Чаво бы нибудь…»
   – «Дыньки-с?»
   – «К шуту: мыло с сахаром твоя дынька…»
   – «Бананчика-с?»
   – «Неприличнава сорта фрухт…».
   – «Астраханского винограду-с?»
   ………………………
   Трижды мой незнакомец проглотил терпкий бесцветно блистающий яд, которого действие напоминает действие улицы: пищевод и желудок лижут сухим языком его мстительные огни, а сознание, отделяясь от тела, будто ручка машинного рычага, начинает вертеться вокруг всего организма, просветляясь невероятно… на один только миг.
   И сознание незнакомца на миг прояснилось: и он вспомнил: безработные голодали там; безработные там просили его; и он обещал им; и взял от них – да? Где узелочек? Вот он, вот – рядом, тут… Взял от них узелочек.
   В самом деле: та невская встреча повышибла память.
   ………………………
   – «Арбузика-с?»
   – «К шуту арбузик: только хруст на зубах; а во рту – хоть бы что…»
   – «Ну так водочки…»
   Но бородатый мужчина вдруг выпалил:
   – «Мне вот чего: раков…»
   ………………………
   Незнакомец с черными усиками уселся за столик, поджидать ту особу, которая…
   – «Не желаете ль рюмочку?»
   Праздно потеющий бородач весело подмигнул.
   – «Благодарствуйте…»
   – «Отчего же-с?»
   – «Да пил я…»
   «Выпили бы и еще: в маём кумпанействе…»
   Незнакомец мой что-то сообразил: подозрительно поглядел он на бородача, ухватился за мокренький узелочек, ухватился за оборванный листик (для газетного чтения); и им, будто бы невзначай, прикрыл узелочек.
   – «Тульские будете?»
   Незнакомец с неудовольствием оторвался от мысли и сказал с достаточной грубостью – сказал фистулою:
   – «И вовсе не тульский…»
   – «Аткелева ж?..»
   – «Вам зачем?»
   – «Так…»
   – «Ну: из Москвы…»
   И плечами пожавши, сердито он отвернулся.
   ……………………..
   И он думал: нет, он не думал – думы думались сами, расширяясь и открывая картину: брезенты, канаты, селедки; и набитые чем-то кули: неизмеримость кулей; меж кулями в черную кожу одетый рабочий синеватой рукой себе на спину взваливал куль, выделяясь отчетливо на тумане, на летящих водных поверхностях; и куль глухо упал: со спины в нагруженную балками барку; за кулем – куль; рабочий же (знакомый рабочий) стоял над кулями и вытаскивал трубочку с пренелепо на ветре плясавшим одежды крылом.
   – «По камерческой части?»
   (Ах ты, Господи!)
   – «Нет: просто – так…»
   И сам сказал себе:
   – «Сыщик…»
   – «Вот оно: а мы в кучерах…»
   …………………
   – «Шурин та мой у Кистинтина Кистинтиновича кучером…»
   – «Ну и что ж?»
   – «Да что ж: ничаво – здесь сваи…»
   Ясное дело, что – сыщик: поскорее бы приходила особа.
   Бородач между тем горемычно задумался над тарелкою несъеденных раков, крестя рот и протяжно зевая:
   – «О, Господи, Господи!..»
   О чем были думы? Васильевские? Кули и рабочий? Да – конечно: жизнь дорожает, рабочему нечего есть.
   Почему? Потому что черным мостом туда вонзается Петербург; мостом и проспектными стрелами, – чтоб под кучами каменных гробов задавить бедноту; Петербург ненавидит он; над полками проклятыми зданий, восстающими с того берега из волны облаков, – кто-то маленький воспарял из хаоса и плавал там черною точкою: все визжало оттуда и плакало:
   – «Острова раздавить!..»
   Он теперь только понял, что было на Невском Проспекте, чье зеленое ухо на него поглядело в расстоянии четырех вершков – за каретным стеклом; маленький там дрожащий смертёныш тою самою был летучею мышью, которая, воспаря, – мучительно, грозно и холодно, угрожала, визжала…
   Вдруг – …
   Но о вдруг мы – впоследствии.
Письменный стол там стоял
   Аполлон Аполлонович прицеливался к текущему деловому дню; во мгновение ока отчетливо пред ним восставали: доклады вчерашнего дня; отчетливо у себя на столе он представил сложенные бумаги, порядок их и на их бумагах им сделанные пометки, форму букв тех пометок, карандаш, которым с небрежностью на поля наносились: синее «дать ходъ» с хвостиком твердого знака, красное «справка» с росчерком на «а».
   В краткий миг от департаментской лестницы до дверей кабинета Аполлон Аполлонович волею перемещал центр сознанья; всякая мозговая игра отступала на край поля зрения, как вон те белесоватые разводы на белом фоне обой: кучечка из параллельно положенных дел перемещалась в центр того поля, как вот только что в центр этот упадавший портрет.
   А – портрет? То есть: —

И нет его – и Русь оставил он…

   Кто он? Сенатор? Аполлон Аполлонович Аблеухов? Да нет же: Вячеслав Константинович… А он, Аполлон Аполлонович?

И мнится – очередь за мной,
Зовет меня мой Дельвиг милый…

   Очередь – очередь: по очереди —

И над землей сошлися новы тучи
И ураган их…

   Праздная мозговая игра!
   Кучка бумаг выскочила на поверхность: Аполлон Аполлонович, прицелившись к текущему деловому дню, обратился к чиновнику:
   – «Потрудитесь, Герман Германович, приготовить мне дело – то самое, как его…»
   – «Дело дьякона Зракова с приложением вещественных доказательств в виде клока бороды?»
   – «Нет, не это…»
   – «Помещика Пузова, за номером?..»
   – «Нет: дело об Ухтомских Ухабах…»
   Только что он хотел открыть дверь, ведущую в кабинет, как он вспомнил (он было и вовсе забыл): да, да – глаза: расширились, удивились, сбесились – глаза разночинца… И зачем, зачем был зигзаг руки?.. Пренеприятный. И разночинца он как будто бы видел – где-то, когда-то: может быть, нигде, никогда…
   Аполлон Аполлонович открыл дверь кабинета.
   Письменный стол стоял на своем месте с кучкою деловых бумаг: в углу камин растрещался поленьями; собираясь погрузиться в работу, Аполлон Аполлонович грел у камина иззябшие руки, а мозговая игра, ограничивая поле сенаторского зрения, продолжала там воздвигать свои туманные плоскости.
Разночинца он видел
   Николай Аполлонович…
   Тут Аполлон Аполлонович…
   – «Нет-с: позвольте».
   – «?..»
   – «Что за чертовщина?»
   Аполлон Аполлонович остановился у двери, потому что – как же иначе?
   Невинная мозговая игра самопроизвольно вновь вдвинулась в мозг, то есть в кучу бумаг и прошений: мозговую игру Аполлон Аполлонович счел бы разве обоями комнаты, в чьих пределах созревали проекты; Аполлон Аполлонович к произвольности мысленных сочетаний относился, как к плоскости: плоскость эта, однако, порой раздвигалась, пропускала в центр умственной жизни за сюрпризом (как, например, вот сейчас).
   Аполлон Аполлонович вспомнил: разночинца однажды он видел.
   Разночинца однажды он видел – представьте себе – у себя на дому.
   Помнит: как-то спускался он с лестницы, отправляясь на выход; на лестнице Николай Аполлонович, перегнувшийся чрез перила, с кем-то весело разговаривал: о знакомствах Николая Аполлоновича государственный человек не считал себя вправе осведомляться; чувство такта естественно тогда помешало ему спросить напрямик:
   – «А скажи-ка мне, Коленька, кто такое это тебя посещает, голубчик мой?»
   Николай Аполлонович опустил бы глаза:
   – «Да так себе, папаша: меня посещают…»
   Разговор и прервался бы.
   Оттого-то вот Аполлон Аполлонович не заинтересовался нисколько и личностью разночинца, там глядевшего из передней в своем темном пальто; у незнакомца были те самые черные усики и те самые поразительные глаза (вы такие б точно глаза встретили ночью в московской часовне Великомученика Пантелеймона, что у Никольских ворот: – часовня прославлена исцелением бесноватых; вы такие бы точно глаза встретили б на портрете, приложенном к биографии великого человека; и далее: в невропатической клинике и даже психиатрической).
   Глаза и тогда; расширились, заиграли, блеснули; значит: то уже было когда-то, и, может быть, то повторится.
   – «Обо всем – так-с, так-с…»
   – «Надо будет…»
   – «Навести точнейшую справку…»
   Свои точнейшие справки получал государственный человек не прямым, а окольным путем.
   ………………………
   Аполлон Аполлонович посмотрел за дверь кабинета: письменные столы, письменные столы! Кучи дел! К делам склоненные головы! Скрипы перьев! Шорохи переворачиваемых листов! Какое кипучее и могучее бумажное производство!
   Аполлон Аполлонович успокоился и погрузился в работу.
Странные свойства
   Мозговая игра носителя бриллиантовых знаков отличалась странными, весьма странными, чрезвычайно странными свойствами: черепная коробка его становилася чревом мысленных образов, воплощавшихся тотчас же в этот призрачный мир.
   Приняв во внимание это странное, весьма странное, чрезвычайно странное обстоятельство, лучше бы Аполлон Аполлонович не откидывал от себя ни одной праздной мысли, продолжая и праздные мысли носить в своей голове: ибо каждая праздная мысль развивалась упорно в пространственно-временной образ, продолжая свои – теперь уже бесконтрольные – действия вне сенаторской головы.
   Аполлон Аполлонович был в известном смысле как Зевс: из его головы вытекали боги, богини и гении. Мы уже видели: один такой гений (незнакомец с черными усиками), возникая как образ, забытийствовал далее прямо уже в желтоватых невских пространствах, утверждая, что вышел он – из них именно: не из сенаторской головы; праздные мысли оказались и у этого незнакомца; и те праздные мысли обладали все теми же свойствами.
   Убегали и упрочнялись.
   И одна такая бежавшая мысль незнакомца была мыслью о том, что он, незнакомец, существует действительно; эта мысль с Невского забежала обратно в сенаторский мозг и там упрочила сознание, будто самое бытие незнакомца в голове этой – иллюзорное бытие.
   Так круг замкнулся.
   Аполлон Аполлонович был в известном смысле как Зевс: едва из его головы родилась вооруженная узелком Незнакомец-Паллада, как полезла оттуда другая, такая же точно Паллада.
   Палладою этою был сенаторский дом.
   Каменная громада убежала из мозга; и вот дом открывает гостеприимную дверь – нам.
   ………………………
   Лакей поднимался по лестнице; страдал он одышкою, не в нем теперь дело, а в… лестнице: прекрасная лестница! На ней же – ступени: мягкие, как мозговые извилины. Но не успеет автор читателю описать ту самую лестницу, по которой не раз поднимались министры (он ее опишет потом), потому что – лакей уже в зале…
   И опять-таки – зала: прекрасная! Окна и стены: стены немного холодные… Но лакей был в гостиной (гостиную видели мы).
   Мы окинули прекрасное обиталище, руководствуясь общим признаком, коим сенатор привык наделять все предметы.
   Так: —
...
   – в кои веки попав на цветущее лоно природы, Аполлон Аполлонович видел то же и здесь, что и мы; то есть: видел он – цветущее лоно природы; но для нас это лоно распадалось мгновенно на признаки: на фиалки, на лютики, одуванчики и гвоздики; но сенатор отдельности эти возводил вновь к единству. Мы сказали б конечно:
   – «Вот лютик!»
   – «Вот незабудочка…»
   Аполлон Аполлонович говорил и просто, и кратко:
   – «Цветы…»
   – «Цветок…»
   Между нами будь сказано: Аполлон Аполлонович все цветы одинаково почему-то считал колокольчиками… —
   С лаконической краткостью охарактеризовал бы он свой собственный дом, для него состоявший из стен (образующих квадраты и кубы), из прорезанных окон, паркетов, стульев, столов; далее – начинались детали…
   Лакей вступил в коридор…
   И тут не мешает нам вспомнить: промелькнувшие мимо (картины, рояль, зеркала, перламутр, инкрустация столиков), – словом, все, промелькнувшее мимо, не могло иметь пространственной формы: все то было одним раздражением мозговой оболочки, если только не было хроническим недомоганием… может быть, мозжечка. Строилась иллюзия комнаты; и потом разлеталась бесследно, воздвигая за гранью сознания свои туманные плоскости; и когда захлопнул лакей за собой гостинные тяжелые двери, когда он стучал сапогами по гулкому коридорчику, это только стучало в висках: Аполлон Аполлонович страдал геморроидальными приливами крови.
   За захлопнутой дверью не оказалось гостиной: оказались… мозговые пространства: извилины, серое и белое вещество, шишковидная железа; а тяжелые стены, состоявшие из искристых брызг (обусловленных приливом), – голые стены были только свинцовым и болевым ощущением: затылочной, лобной, височных и темянных костей, принадлежащих почтенному черепу.
   Дом – каменная громада – не домом был; каменная громада была Сенаторской Головой: Аполлон Аполлонович сидел за столом, над делами, удрученный мигренью, с ощущением, будто его голова в шесть раз больше, чем следует, и в двенадцать раз тяжелее, чем следует. Странные, весьма странные, чрезвычайно странные свойства!
Наша роль
   Петербургские улицы обладают несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих; тени же петербургские улицы превращают в людей.
   Это видели мы на примере с таинственным незнакомцем.
   Он, возникши, как мысль, в сенаторской голове, почему-то связался и с собственным сенаторским домом; там всплыл он в памяти; более же всего упрочнился он на проспекте, непосредственно следуя за сенатором в нашем скромном рассказе.
   От перекрестка до ресторанчика на Миллионной описали мы путь незнакомца; описали мы, далее, самое сидение в ресторанчике до пресловутого слова «вдруг», которым все прервалось: вдруг с незнакомцем случилось там что-то; какое-то неприятное ощущение посетило его.
   Обследуем теперь его душу; но прежде обследуем ресторанчик; даже окрестности ресторанчика; на то есть у нас основание; ведь если мы, автор, с педантичною точностью отмечаем путь первого встречного, то читатель нам верит: поступок наш оправдается в будущем. В нами взятом естественном сыске предвосхитили мы лишь желание сенатора Аблеухова, чтобы агент охранного отделения неуклонно бы следовал по стопам незнакомца; славный сенатор и сам бы взялся за телефонную трубку, чтоб посредством ее передать, куда следует, свою мысль; к счастию для себя, он не знал обиталища незнакомца (а мы же обиталище знаем). Мы идем навстречу сенатору; и пока легкомысленный агент бездействует в своем отделении, этим агентом будем мы.
   Позвольте, позвольте…
   Не попали ли мы сами впросак? Ну, какой в самом деле мы агент? Агент – есть. И не дремлет он, ей-богу, не дремлет. Роль наша оказалась праздною ролью.
   Когда незнакомец исчез в дверях ресторанчика и нас охватило желание туда воспоследовать тоже, мы обернулись и увидели два силуэта, медленно пересекавших туман; один из двух силуэтов был довольно толст и высок, явственно выделяясь сложением; но лица силуэта мы не могли разобрать (силуэты лиц не имеют); все же мы разглядели: новый, шелковый, распущенный зонт, ослепительно блещущие калоши да полукотиковую шапку с наушниками.
   Паршивенькая фигурка низкорослого господинчика составляла главное содержание силуэта второго; лицо силуэта было достаточно видно: но лица также мы не успели увидеть, ибо мы удивились огромности его бородавки: так лицевую субстанцию заслонила от нас нахальная акциденция (как подобает ей действовать в этом мире теней).
   Сделав вид, что глядим в облака, пропустили мы темную пару, пред ресторанною дверью та темная пара остановилась и сказала несколько слов на человеческом языке:
   – «Гм?»
   – «Здесь…»
   – «Так я и думал: меры приняты; это на случай, если бы вы его мне не показали у моста».
   – «А какие вы приняли меры?..»
   – «Да я там, в ресторанчике, посадил человека».
   – «Ах, напрасно вы принимаете меры! Я же вам говорил, говорил: сто раз говорил…»
   – «Простите, это я из усердия…»
   – «Вы бы прежде посоветовались со мной… Ваши меры прекрасны…»
   – «Сами же вы говорите…»
   – «Да, но ваши прекрасные меры…»
Чтение онлайн



1 2 3 [4] 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация