А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Язычник" (страница 12)

   Глава пятнадцатая
   Суд великого князя Ярополка

   Киев.
   Лето 975 года от Рождества Христова
   Суд над собственным воеводой князь назначил на полдень следующего дня. Местом выбрали рыночную площадь. И правильно: поглядеть на то, как великий князь будет судить собственного воеводу за то, что тот поучил обнаглевшего ромея, пришли многие.
   Однако воевода Артём на суд не пришел. Обиделся. Вместо него на правеже стоял отец, боярин Серегей. Рядом с ним видаки: числом более полусотни.
   Сергей сначала не хотел их брать, поскольку для него невиновность сына была очевидна. Но приведенный предусмотрительной Сладой законник из тмутороканских ромеев – настоял.
   Пришел также и старый Рёрех. Ради этого дела старик выскоблил подбородок, высинил усы и приоделся. Рёрех обосновался немного в стороне. Зато – в окружении нескольких десятков таких же синеусых варягов, среди которых было немало и княжьих дружинников из старшей гриди. Варяги относились к происходящему неодобрительно и своего неодобрения не скрывали. Да и весь собравшийся народ явно был на стороне Артёма. Гнусный нрав подшибленного ромея был многим известен. А воевода Артём (многие это помнили) когда-то спас Киев от печенежской орды. И уважаем был едва ли не больше, чем его отец.
   Ромеи во главе с Филаретом, собравшиеся плотной кучкой справа от княжьего места, выглядели обеспокоенными. Киевское вече потише, чем, скажем, новгородское, но если осерчает – ромеям мало не покажется. И не факт, что дружинники Ярополка встанут на киевский люд, защищая ромеев… против собственного воеводы.
   Справа от Ярополка расположился князь-воевода Свенельд. Слева – боярин Блуд. Присутствие этих двоих обозначало важность данного судилища. Блуд пыжился и поджимал губы, стараясь казаться значительнее. Свенельд мрачно глядел из-под насупленных бровей. Он сделал все, чтобы отговорить Ярополка от сегодняшнего судилища. Великий князь не внял…
   – Хочу, чтоб все было по закону, – заявил Ярополк.
   – То – ромейский закон, – возражал Свенельд. – А по нашей Правде не можешь ты идти против собственного воеводы за никчёмного ромея! Это как отец судил бы сына за то, что тот вздул нахального чужака!
   – Если Артём прав – пусть все это увидят! – стоял на своем Ярополк.
   – Все увидят, что ты пошел против своего воеводы, защищая ромеев, – сказал Свенельд. – Кто после такого пойдет за тобой?
   – Будет как я решил! – отрезал Ярополк.
   Свенельд плюнул и ушел.
   Ярополк смотрел ему вслед, прикусив пухлую губу, чтобы не окликнуть.
   Вчера они все обсудили с Блудом, и Блуд поддержал решение князя. Ромеи должны видеть, что Ярополк – не какой-нибудь варварский вождь-язычник, а сильный христианский правитель.
   А теперь Свенельд говорит: все неправильно. А как бы на месте Ярополка поступил его отец?
   Ярополк знал. Какой там суд над воеводой! Отец скорее на Филарета виру наложил бы. За дерзость.
   Но отец и был как раз тем самым вождем-язычником, которого в Византии именовали катархонтом варваров. Ярополк таким не будет…
   От имени великого князя говорил Блуд. Боярин объяснил, кого и за что будут судить (об этом и так все знали), затем, по собственному почину, изложил версию Филарета: «…набросился и покалечил».
   Договорить ему не дали. Шум стих только тогда, когда на помост, тяжело ступая, поднялся боярин Серегей. Огромный, широкий, с лицом, посеченным в битве на Хортице, последней битве Святослава.
   – Все ложь! – могучим басом пророкотал боярин. – У меня пятьдесят видоков, которые скажут одно: подлый ромей поднял меч на княжьего воеводу. И тот, не желая осквернять святое место кровью, пощадил поганого пса. Голыми руками вырвал у злодея меч. Это видели все. И поскольку батька наш, великий князь Ярополк… – тут боярин Серегей криво усмехнулся, – …не хочет встать за своего воеводу, то это сделаю я. И скажу так. По нашей Правде за покушение на жизнь княжьего гридня полагается вира в десять гривен. Или усекновение десницы. Воевода же стоит выше гридня, и потому я требую взыскать со злодея пятьдесят гривен серебром, а коли не найдется у него таких денег – посадить его в яму до тех пор, пока эта вира не сыщется.
   – Виру в пользу князя назначать может только сам князь! – запротестовал Блуд.
   – Князь отказался от виры, когда затеял этот суд! – громыхнул боярин Серегей. – А я не откажусь. А если кто не согласен… – боярин мрачно посмотрел на Блуда и на князя, не поднимавшего головы, – …то пусть нас рассудит Бог!
   Князь молчал.
   Блуд поглядел на ромеев: что те скажут?
   – Пусть рассудит, – согласился Филарет. – Поелику воевода Серегей – христианской веры, то Божий суд будем вершить по христианскому, а не по языческому обычаю. Каленым железом. Это тем более справедливо, что покалеченный Фистул сражаться не способен, а вот железо удержать сможет и одной рукой. С Божьей помощью! – И Филарет благочестиво закатил глаза.
   «Вот сука ромейская, – подумал Сергей. – Раз Фистул не боец, так и хрен с ним. Сожжет руку раскаленной чуркой – ему же хуже».
   – Это, ромей, не христианский обычай, а ваш, ромейский! – рявкнул Сергей. – Хотя если ты сам захочешь держать железо за своего слугу…
   – Мне сие не по сану! – поспешно возразил Филарет. – Я – монах. Мне в тяжбе участвовать – грех!
   – Тогда что ты делаешь здесь? – спросил Сергей. – Или это не твоя тяжба?
   – Я здесь всего лишь свидетель, – смиренным голосом произнес Филарет. – Скромный слуга Господа.
   – Тогда закрой рот! – прорычал Сергей.
   Не выносил он Филарета. Потому что слыхал: к истории со Сладиным монашеством этот ромейский поп руку приложил. А после, когда выяснилось, что никаких пожертвований не ожидается, изрядное недовольство высказывал.
   – Пес ты брехливый, а не свидетель! Не было тебя там. Пора истинных видаков опросить. Ну-ка…
   – Погоди, боярин! – поспешно вмешался Блуд. – Не ты здесь распоряжаешься, а князь киевский! Уйми нрав свой, а не то…
   – А не то – что? – Сергей стремительно обернулся к боярину.
   Блуду некстати вспомнилось: говорили, этот самый воевода голыми руками берсерков убивал. И великого мастера меча патрикия Калокира в шутейном бою деревянным мечом едва ли не до смерти забил.
   Правда, еще говорили: болел воевода тяжко и прежней живости в нем нет.
   Насчет живости сказать трудно, а вот нрав буйный – остался.
   Блуд готов был спорить с боярином Серегеем – в княжьей горнице. Но не здесь, на площади Подольского рынка, на глазах у киевского люда, который Серегея любит, сына его спасителем Киева почитает, а самого Блуда мнит сборщиком княжьих оброков, то есть мытарем позорным. А тут еще Филарет, дурак, со своими ромейскими обычаями вылез.
   «Сам вылез, пускай сам и расхлебывает!» – решил Блуд.
   – Да, нехорошо получается, – будто извиняясь, ответил Блуд Серегею. – Получается – заместо князя ты себя ставишь, боярин. А князь-то – вот он! – и указал на Ярополка.
   А Ярополк молчал. Он уже успел пожалеть, что затеял этот суд. Вот и дружина на него теперь неодобрительно поглядывает. И понятно, почему.
   Свенельд тронул Ярополка за плечо, произнес негромко, но все услышали:
   – Прав воевода Серегей. Давай, княже, видаков послушаем.
   Видаков слушали долго. Однако все они в один голос твердили: напал ромей без повода. За меч схватился. Зарубить хотел. Видаки те – булгарской церкви прихожане. Ясно, на чьей они стороне.
   Однако, когда позвали тех ромейских стражей, что с Фистулом были, те, нехотя, но вынуждены были признать: Фистул виноват. В оправдание ему одно лишь сказать можно: не знал он, на кого руку поднимал.
   Филарет глядел на своих людей почти с ненавистью. Совсем не то он велел им говорить. А грех лжесвидетельства, сказал, вовсе и не грех, когда дело истинной Церкви защищаешь.
   Не учел Филарет: больше Бога боялись его люди киевских варягов. Бог простит, а вот варяг за ложь шкуру спустит.
   «…кровожадные язычники-скифы осудили верного нам Фистула и заставили заплатить тысячу номисм, кои я счел возможным выделить из казны и включить оную сумму в оплату посольских расходов. Деньги, впрочем, не помогли. Спустя три дня Фистула зарезали, и виновных не нашли, что свидетельствует о беззаконии, царящем при дворе архонта русов, коий, прикидываясь христианином, законам христианским, однако ж, не следует…» – написал Филарет в своем донесении в канцелярию василевса. Написанное было правдой лишь наполовину. Тысячу номисм Филарет попросту присвоил, справедливо рассудив, что Фистулу так и так не жить. Слишком много у него кровников в Киеве. А на князя Филарет крепко обиделся. Еще больше он обиделся на боярина Сергея, но о нем худое писать не рискнул. У боярина много друзей в Константинополе. По торговым делам. Сообщат собрату о доносе – тут-то и выплывет, что тысяча номисм, половина годовых расходов миссии, переместилась в кошель Филарета.
   – Дурно поступил князь наш, – сказал вечером после судилища старый Рёрех.
   – Но вышло-то – по Правде, – возразил Сергей. – По-нашему.
   – Да я не про нас говорю, а про самого князя, – уточнил Рёрех. – Себе он дурно сделал. За такое дружина не жалует.
   – Он – князь, – ответил Сергей, который был вполне удовлетворен результатами суда. – Он вправе поступать, как желает.
   – А дружина вправе искать себе другого князя, – парировал старый варяг. – А нет дружины, нет и вождя.
   – Он – Святославович. Он – князь по праву рождения! – не согласился Сергей.
   – Это у христиан вожди – по праву рождения, – фыркнул Рёрех. – А у нас вождь – тот, за кого боги и гридь. Да и у христиан, хоть у тех же ромеев, сам знаешь, по рождению – только на словах. Кто силен, кто славен – тот и кесарь.
   И христианин Сергей вынужден был согласиться со старым язычником. Потому что язычник смотрел в корень: кто предает своих, тот не может рассчитывать на милость Бога. Будь он хоть трижды Святославович.
   И вспомнилась ему история, которую рассказывали заезжие новгородские купцы. О другом князе Святославовиче.

   Глава шестнадцатая
   Суд князя новгородского Владимира

   974 год от Рождества Христова.
   Новгород

   У Великого Новгорода – три главных конца. Людин, Славенский и Неревский. Все три – главные, потому что обитатели их считают так. Это очень по-новгородски – когда все главные.
   Людин конец – очень важный. Богатые дворы, большие дома и деревянные улицы. Говорят, его построили самым первым. Старше его только княжье Городище.
   Неревский – попроще, зато пошумнее. И народу здесь побольше. Еще его называют Чудским концом.
   Словенский конец – отдельно, на другой стороне реки. К нему через Волхов построили мост. Так что если выйдет между концами раздрай, то дерутся иной раз прямо на мосту. И падают с моста прямо в Волхов. Правда, тонут редко.
   На Словенской стороне, сразу за мостом, главная часть Новгорода. Его сердце и чрево. Торг. Торговая сторона – самая важная и интересная. Если не считать самого княжьего Городища. Городище – на Людиной стороне. Тут и Детинец, и дворы княжьих ближних людей с челядью и домочадцами. Городище еще называют княжьим градом. Когда-то, быть может, оно стояло на особицу. Теперь к нему со всех сторон подступают дома и дворы. В одном из таких подворий хозяйствует княжий воевода Сигурд. Ярл Сигурд Эйриксон из Опростодира. Знатный нурман и ближник князя Владимира Святославовича Новгородского, которого служивые скандинавы зовут Вальдамаром-конунгом. Новгород же они называют Хольмгардом. Так повелось.
   Двенадцатилетний Олав – Сигурдов племянник. Сын его родной сестры Астрид.
   Олаву Хольмгард-Новгород нравится. Особенно ему нравится Торг. Здесь всегда весело и интересно. Даже если денег нет, все равно интересно. Тут и зазывалы, и скоморохи, и дудочники. Товар всякий-разный со всего света. Великий город – Хольмгард. Торговый город. Молодой и сильный. В свои двенадцать лет Олав, сын конунга Трюггви, успел повидать немало городов. И немало успел пережить. Сын конунга, отца своего Олав не знал, поскольку родился уже после его смерти. С рождения Олав был беглецом, а потом удача, и без того не слишком расположенная к посмертнорожденному Трюгвиссону, совсем от него отвернулась: корабль их захватили викинги-эсты под водительством некоего Клеркона. Олав был разлучен с матерью и стал трэлем. Однако в рабстве у эстов Олаву жилось неплохо. Для трэля. Вскоре удача вновь улыбнулась Олаву, и он встретил брата своей матери славного хёвдинга Сигурда. Признав племянника, Сигурд выкупил Олава и его друга Торгисля, сына Торольва по прозвищу Вшивая Борода, и привез в Новгород. Правда, здесь он никому не сказал, кто таков Олав. Потому что служил он конунгу Хольмгарда Владимиру, который был в хороших отношениях с конунгом Швеции, а конунг Швеции однажды уже выступил против матери Олава, и только заступничество Хакона Старого защитило мать и сына.
   Что же до Торольва, отца Торгисля, то был Торольв воспитателем Олава. Дядькой, как говорят здесь в Новгороде.
   Олав и Торгисль дружили с детства. Торгисль был старше, однако признавал главенство Олава, потому что тот был пусть и посмертным,[8] однако – сыном конунга. Друзья вместе скитались. Вместе попали в рабство, когда эстский «морской конунг» Клеркон захватил их корабль, убил Торольва и разлучил Олава с матерью.
   Олав в то время был еще очень мал, однако очень хорошо все запомнил. И сейчас сразу узнал своего врага.
   – Глянь туда! – прошептал он по-нурмански, дергая за руку своего спутника Торгисля.
   – А что там? – спросил Торгисль, уставившись на троих воинов, торговавших у купца-новгородца серебряную чашу. – Хочешь купить чего-нибудь из серебряной утвари? У нас денег не хватит.
   – Дурень! – сердито прошипел Олав. – Не на серебро смотри! Не узнаешь, что ли?
   – Кого?
   Надо признать, Торгисль был немного простоват.
   – Это Клеркон!
   – Да? – Торгисль мгновенно собрался, ощетинился, будто пес. – Точно, он! – Рука сама потянулась к ножу на поясе… И остановилась.
   Трое оружных эстов, опытных воинов. Что им может сделать тринадцатилетний мальчишка с ножом?
   Губы Олава презрительно скривились: испугался Торгисль.
   – Он – твой кровник! – процедил посмертный сын конунга. – Не хочешь отмстить за отца?
   – Хочу, но как? – развел руками Торгисль. – Их трое, у них – мечи. Сила за ними, Олав. Мы не можем биться со взрослыми викингами. За отца не отомстим, а сами умрем. Или – опять в рабство, – Торгисля передернуло от дурных воспоминаний. В доме у эста Реаса ему жилось далеко не так хорошо, как приглянувшемуся хозяевам Олаву.
   – Не биться, – бешеным шепотом проговорил Олав. – Не биться, а убивать!
   Дальше все произошло очень быстро.
   Рядом с торговцем украшениями стояла лавка, где продавали всякий скобяной товар и домашнюю утварь. Среди прочего лежал небольшой топорик, каким удобно сечь кости, разделывая туши.
   Олав подошел к эстам поближе. На него взглянули мельком, но, конечно, не узнали.
   Да и как узнать в прилично одетом одиннадцатилетнем пареньке пятилетнего мальчишку, взятого шесть лет назад на нурманском кнорре?
   Олав спокойно взял примеченный заранее топорик, повертел в руках, будто прицениваясь… И вдруг внезапно, с разворота вогнал топорик в висок Клеркона. Доброе новгородское железо с маху просекло кость и вошло в мозг. Клеркон умер раньше, чем начал падать. Его спутники, пораженные, помедлили лишнее мгновение, прежде чем схватиться за мечи и зарубить Олава. Олав же времени не упустил. Оставив топор в голове Клеркона, он бросился наутек.
   Вопли: «Лови! Держи убивца!» – полетели вслед, но тоже припозднились, потому что не всякий мог сообразить, что под «убивцем» подразумевается мальчишка.
   Однако многие видели, что Олав пришел на ярмарку вместе с Торгислем. А Торгисль удрать не поспешил, и его схватили. Указал на него торговец скобяным товаром, чей топорик отправил Клеркона в Ирий.
   – Говори, маленький нурман, где твой дружок? – закричал один из эстов, хватая Торгисля за горло.
   Торгисль схватился за нож, но другой эст выкрутил ему руку:
   – Говори, щенок!
   Торгисль, может, и сказал бы, да не мог. Только хрипел.
   – Эй, отпусти его! – закричал торговец. – Задавишь!
   Торгисль, точно, уже ногами засучил…
   Эст будто не слышал.
   …Древко копья ударило эста по затылку. У эста на мгновение потемнело в глазах. Хватка ослабла, он выпустил горло Торгисля и потянулся к мечу…
   Второй удар пришелся по локтю эста. Рука вмиг онемела. Эст даже вскрикнул от боли… Второй эст даже не пытался прийти на помощь сородичу. Копье, которым приложили соратника Клеркона, принадлежало княжьему отроку. Одному из двоих. А третьим, старшим, был опоясанный гридень новгородского князя. Нурман.
   Этот оружия не доставал, однако всем своим видом показывал: только дернись – и я тебя прикончу.
   Встреться они где-нибудь в море, эст, такой же опытный викинг, как и нурман, не испугался бы принять бой. Но сейчас они были на чужой земле, а нурман – человек здешнего конунга. Чем бы ни закончился поединок – эсту не жить.
   – Ты как, малый? – спросил гридень по-нурмански, наклоняясь к Торгислю.
   – Ж-живой… – прохрипел тот и закашлялся.
   – Что здесь случилось?
   Торгисль молча указал на труп Клеркона.
   – Это ты его убил? – спросил гридень.
   Торгисль замотал головой.
   – Это его… – начал второй эст.
   – Заткни пасть, – оборвал его нурман.
   – Можно я скажу? – попросил торговец скобяным товаром.
   Вокруг уже собралась изрядная толпа. В основном – покупатели. Торговцы не рискнули бросить свой товар.
   – Говори, – разрешил гридень.
   – Этот – ни при чем. Убил второй мальчишка. Поменьше этого. Моим топориком… То есть он мой, потому что мальчишка за него не заплатил! – поспешно уточнил торговец, опасаясь, как бы его не обвинили в соучастии. – Взял будто посмотреть, а потом – хрясь того по голове!
   Нурман, раздвинув толпу, подошел к телу. Взялся за рукоять топорика, выдернул без усилий.
   – Говоришь, твой топорик? – сказал он торговцу. – Тогда забирай. Только не продавай пока. Суд будет – покажешь.
   Нурман повернулся к эсту, баюкавшему ушибленную руку.
   – Ты – его родич? – спросил он, кивнув на убитого.
   – Да, я из его рода.
   – Получишь выкуп. Или убийцу – головой. Когда мы его найдем.
   – Этот человек был не простым воином, – сказал второй эст. – Он был вождем, славным хёвдингом.
   – Невелика слава – дать себя убить мальчишке, – усмехнулся гридень. – Почему твой товарищ его убил? – спросил нурман у Торгисля.
   – Этот человек напал на наш корабль, – ответил Торгисль, задирая голову, чтобы глядеть в лицо гридню. Пятна, оставленные пальцами эста на его шее, постепенно наливались багровым. – Он убил моего отца Торольва по прозвищу Вшивая Борода.
   – Я слыхал о Вшивой Бороде, – сказал гридень по-нурмански. – Торольв был настоящим воином. Его сын не таков, раз позволил другому отомстить за своего отца.
   Торгисль побледнел от стыда. Понурил голову.
   – Как зовут твоего друга? – спросил нурман уже на языке Гардарики. – Где его дом? Как его искать?
   Торгисль молчал.
   – Говори! – потребовал гридень, опуская руку на плечо мальчика.
   Торгисль молчал.
   – Это княжье дело, – сказал нурман. – Тебя будут пытать. Огонь развяжет тебе язык!
   Торольв вскинул голову, глаза его лихорадочно блестели.
   – Пытай меня, попробуй! – выкрикнул он по-нурмански. – Тогда ты узнаешь, достоин ли сын Торольва называться его сыном!
   Пальцы нурмана сжали плечо мальчика так, что внутри что-то хрустнуло. Торгисль даже не дрогнул.
   – Хорошо! – похвалил гридень по-нурмански. – Меня зовут Торберг, сын Гунда. Я – хирдманн княжьего ярла Сигурда Эйриксона. Тебя не будут пытать, сын Торольва, потому что я знаю, где мог спрятаться убийца. – Затем повторил то же на понятном новгородцам языке: – Я знаю, где можно сыскать головника. А теперь скажи мне, эст, – гридень повернулся к тому из спутников Клеркона, который едва не задушил Торгисля, – почему ты напал на этого парнишку? Может, ты спутал его с тем, кто убил твоего родича?
   – Ничего я не спутал, – буркнул эст. – Я что, по-твоему, слепой? Мне сказали, что он – дружок убийцы. Это хорошо, что ты помешал мне его убить сейчас. Я убью его, когда тело моего вождя возложат на костер.
   Нурман повернулся к отрокам, кивнул на эста:
   – Возьмите этого человека, свяжите его и бросьте в яму!
   – Постой! Что вы делаете? – закричал эст, пытаясь вырваться из рук отроков. – Это не меня хватать надо, а мальчишку!
   – Тебя, тебя! – заверил нурман. – По Закону новгородскому тот, кто безосновательно напал на свободного человека и пытался его убить, подлежит наказанию. Если же этот человек упорствует в своем намерении убить свободного человека, его следует бросить в темницу. Верно я говорю, люди новгородские?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация