А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Река играет" (страница 2)

   IV

   Между тем тщетно вопивший мужик смолкает и, оставив лошадь с телегой на том берегу, переправляется к нам вместе с Иванком, для личных переговоров. К удивлению моему, он самым благодушным образом здоровается с Тюлиным и садится рядом на скамейку. Он значительно старше Тюлина, у него седая борода, голубые, выцветшие, как и у Тюлина, глаза, на голове грешневик, а на лице, где-то около губ, ютится та же ветлужская складка.
   – Страдаешь? – спрашивает он у перевозчика с улыбкой почти сатирическою.
   – Голову, братец, всеё разломило. И от чего бы?
   – Винища поменьше пей.
   – Разве-либо от этого. Вот и проходящий то же баит.
   – А лодку у тебя, гляди, унесет.
   – Как не унести. Просто-таки и унесет.
   Оба смотрят несколько времени, как вздрагивает, точно в агонии, опрокинутая лодка.
   – Давай паром, што ли, – ехать надо.
   – Да тебе надо ли еще ехать-то? Чай, в Красиху пьянствовать?..
   – А ты уж накрасился…
   – Выпито. Голову всеё разломило, беды́! А ты, может, лучше не ездий.
   – Чудак! Чай, у меня дочка там выдана. Звали к празднику. И баба со мной.
   – Ну, баба, так, стало быть, не миновать ехать, видно. Э-эх, шестов нет.
   – Как нет? Чё хлопаешь зря? Эвона шесты-те!
   – Коротки. Двадцати четвертей надо. Чать, видишь: приплескиват Ветлуга-те.
   – А ты что же, чудак, шестов не запас, коли видишь, что приплескиват?.. Иванко, сгоняй за шестами-те, парень!
   – Сходил бы сам, – говорит Тюлин, – тяжелы вить.
   – Ты сходи, – твое дело!
   – Не мне ехать, – тебе!
   И оба мужика, да и Иванко третий, спокойно остаются на местах.
   – Ну-ко я его, подлеца, вицей вытяну… – опять произносит Тюлин, делая новый опыт примерного вставанья. – Проходящий! дá-ко ты мне вицю…
   Иванко с громким гнусавым ревом снимается с места и бежит трусцой на гору, к селу.
   – Не донесет, – говорит мужик.
   – Тяжелы вить! – подтверждает Тюлин.
   – А ты бы добежал хоть встречу-те, – советует мужик, глядя на усилия муравья Иванка, появляющегося на верху угора с длинными шестами.
   – И то хотел сказать тебе: добеги-кось.
   Оба сидят и глядят.
   – Евстигне-е-й! Лешай!.. – слышится с той стороны пронзительный и желчный бабий голос.
   – Баба кричит, – говорит мужик с некоторым беспокойством.
   Тюлин сохраняет равнодушие: баба далеко.
   – А как у меня мерин сорвется да мальчонку с бабой ушибет… – говорит Евстигней.
   – А резва лошадь-то?
   – Беды́.
   – Ну, так очень просто может ушибить. Да ты бы, послушай, тово… назад бы. Что тебе ехать-то, какá надобность?
   – Ах, чудак! Да нешто не видишь: с бабой собрался. Как можно, что не ехать!
   Иванко, выбиваясь из сил, приволакивает наконец шесты и с ревом кидает их на берег. Все готово, Тюлину приходится приниматься за работу.
   – Эй, проходящий! – обращается он ко мне как-то одобрительно. – Ну-ко, послушай, и ты с нами на паром! А то, видишь вот, больно уж река-те наша резва.
   Мы все взошли на скрипучий дощатый паром; Тюлин – последний. По-видимому, он размышлял несколько секунд, поддаваясь соблазну: уж не достаточно ли народу и без него. Однако все-таки взошел, шлепая по воде, потом с глубокою грустью посмотрел на колья, за которые были зачалены чалки, и сказал с кроткой укоризной, обращенной ко всем вообще:
   – Э-эх! Чалки-те, чалки никто и не отвязал. Н-ну!
   – Да ведь ты, Тюлин, последний взошел на паром. Тебе бы и надо отвязать, – протестую я.
   Он не отвечает, косвенно признавая, быть может, всю справедливость этого замечания, и так же лениво, с тою же беспросветною скорбью спускается в воду, чтоб отвязать чалки.
   Паром заскрипел, закачался и поплыл от берега. Перевозный шалаш, опрокинутая лодка, холмик с церковью мгновенно, будто подхваченные неведомою силой, уносятся от нас, а мысок с зеленою подмытою ивой летит нам навстречу. Тюлин поглядел на мелькающий берег, почесал густую шапку своих волос и перестал пихаться шестом.
   – Несет вить.
   – Несет, – ответил мужик, с натугой налегая на чегéнь правым плечом.
   – Пылко несет.
   – Да ты что стал? Что не пхаешься?
   – Поди пхнись. С левого-те борту не маячит.
   – Ну?
   – То-то и ну!
   Мужик ожесточенно сунул свой шест и чуть не бултыхнулся в воду, – его чегéнь тоже не достал до дна, Евстигней остановился и сказал выразительно:
   – Подлец ты, Тюлин!
   – Сам такой! Пошто лаешься?
   – За што тебе деньги плочены, подлая фигура?
   – Поговори!
   – Пошто длинных шестов не завел?
   – Заведёны.
   – Да што нету их?
   – Дома. Нешто мальчонка приволокет… двадцати-то четвертей?
   – Говорю: подлой ты человек.
   – Ну-ну! Не скажешь ли еще чего? Поговори со мной!
   Спокойствие Тюлина, видимо, смиряет возмущенного Евстигнея. Он снимает грешневик и скребет голову.
   – Куда ж мы теперича? К Козьме Демьяну (в Козьмо-Демьянск) сплывем аль уж как?..

   V

   Действительно, резвое течение, будто шутя и насмехаясь над нашим паромом, уносит неуклюжее сооружение все дальше и дальше. Кругом, обгоняя нас, бегут, лопаются и пузырятся хлопья «цвету». Перед глазами мелькает мысок с подмытою ивой и остается позади. Назади, далеко, осталась вырубка с новенькою избушкой из свежего лесу, с маленькою телегой, которая теперь стала еще меньше, и с бабой, которая стоит на самом берегу, кричит что-то и машет руками.
   – Куда ж мы теперича? Эх беды́, право, беды́, – безнадежно, глядя на бабу, говорит Евстигней.
   Положение действительно довольно критическое. Шест уходит вглубь, не маяча, то есть не доставая дна.
   Тюлин, не обращая внимания на причитания Евстигнея, серьезно смотрит на реку. Для него опасность всех больше, потому что придется непременно подымать паром против течения. Он, видимо, подтянулся, его взгляд становится разумнее, тверже.
   – Иванко, держи по плёсу! – командует он сыну. Мальчишка на этот раз быстро исполняет приказ.
   – Садись в грéби, Евстигней.
   – Да у тебя еще есть ли грéби-то? – сомневается тот.
   – Поговори со мной!
   На этот раз слова Тюлина звучат так твердо, что Евстигней покорно лезет с помоста и прилаживается к веслам, которые оказываются лежащими на дне.
   – Проходящий, лезь и ты… в тую ж фигуру.
   Я сажусь «в тую ж фигуру», то есть прилаживаюсь к правому веслу так же, как Евстигней у левого. Команда нашего судна, таким образом, готова. Иванко, на лице которого совершенно исчезло выражение несколько гнусавой беспечности, смотрит на отца заискрившимися, внимательными глазами. Тюлин сует шест в воду и ободряет сына: «Держи, Иванко, не зевай, мотри». На мое предложение – заменить мальчика у руля – он совершенно не обращает внимания. Очевидно, они полагаются друг на друга.
   Паром начинает как-то вздрагивать… Вдруг шест Тюлина касается дна. Небольшой «огрудок» дает возможность «пихаться» на расстоянии десятка сажен.
   – Вались на перевал, Иванко, вали-и́сь на перевал! – быстро, сдавленным голосом командует Тюлин, ложась плечом на круглую головку шеста.
   Иванко, упираясь ногами, тянет руль на себя. Паром делает оборот, но вдруг рулевое весло взмахивает в воздухе, и Иванко падает на дно. Судно «рыскнуло», но через секунду Иванко, со страхом глядя на отца, сидит на месте.
   – Крепи́! – командует Тюлин.
   Иванко завязывает руль бечевкой, паром окончательно «ложится на перевал», мы налегаем на весла. Тюлин могучим толчком подает паром наперерез течению, и через несколько мгновений мы ясно чувствуем ослабевший напор воды. Паром «ходом» подается кверху.
   Глаза Иванка сверкают от восторга. Евстигней смотрит на Тюлина с видимым уважением.
   – Эх, парень, – говорит он, мотая головой, – кабы на тебя да не винище, – цены бы не было. Винище тебя обманыват…
   Но глаза Тюлина опять потухли, и весь он размяк.
   – Греби, греби… Загребывай, проходящий, поглубже, не спи! – говорит он лениво, а сам вяло тычет шестом с расстановкой и с прежним уныло-апатичным видом. По ходу парома мы чувствуем, что теперь его шест мало помогает нашим веслам. Критическая минута, когда Тюлин был на высоте своего признанного перевознического таланта, миновала, и искра в глазах Тюлина угасла вместе с опасностью.
   Около двух часов поднимались мы все-таки кверху, а если бы Тюлин не воспользовался последним «огрудком», паром унесло бы на узкий прямой плёс, и его не достать бы оттуда в двое суток. Так как пристать в обычном месте было невозможно, – мостки давно затопило, – то Тюлин пристает к глинистому крутояру, зачаливая за ветлы. Начинается спуск телеги. Мы с Евстигнеем хлопочем около этого дела. Тюлин равнодушно смотрит на наши хлопоты, а баба, давно истратившая на ветер все негодующие слова, сидит, не двигаясь, на возу, точно окаменелая, и старается не смотреть на нас, как будто все мы опостылели ей до самой последней крайности. Она точно застыла в своем злобном презрении к «нéгодям-мужикам» и даже не дает себе труда сойти с ребенком с телеги.
   Лошадь пугается, закидывает уши и пятится назад.
   – Ну-ко, ну-ко, хлесни ее, резвую, по заду, – советует Тюлин, несколько оживляясь.
   Горячая лошадь подбирает зад и прыгает с берега. Минута треска, стукотни и грохота, как будто все проваливается сквозь землю. Что-то стукнуло, что-то застонало, что-то треснуло, лошадь чуть не сорвалась в реку, изломав тонкую загородку, но наконец воз установлен на качающемся и дрожащем пароме.
   – Что, цела? – спрашивает Тюлин у Евстигнея, озабоченно рассматривающего телегу.
   – Цела! – с радостным изумлением отвечает тот.
   Баба сидит, как изваяние.
   – Ну? – недоумевает и Тюлин. – А думал я: беспременно бы ей надо сломаться.
   – И то… вишь, какá крутоярина.
   – Чё-ино! Самая такá круча, что ей бы сломаться надо… Э-эх, а чалки-те опять никто не отвязал! – кончает Тюлин с тою же унылой укоризной и лениво ступает на берег, чтоб отвязать чалки. – Ну, загребывай, проходящий, загребывай, не спи!
   Через полчаса тяжелой работы веслами, криков: «навались», «ложись в перевал» и «крепи», – мы наконец подходим к шалашу. С меня пот льет, от непривычки, градом…
   – Проси с Тюлина косушку, – говорит полушутя Евстигней.
   Но Тюлин, видимо, не расположен к шуткам. Долговременное пребывание на берегу безлюдной реки, продолжительные унылые размышления о причинах никогда не прекращающейся тяжелой похмельной хворости – все это, очевидно, располагает к серьезному взгляду на вещи. Поэтому он уставился в меня своими тусклыми глазами, в которых начинает медленно проблескивать что-то вроде глубокого размышления, и сказал радушно:
   – Причалим – поднесу… И не одну, слышь, поднесу, – добавляет он конфиденциально, понижая голос, причем в лице его явственно проступает если не удовольствие, то, во всяком случае, мгновенное забвение тяжелых похмельных страданий.
   А с горы, по неудобной дороге, уже сползают два воза.
   – Едут… – скорбно говорит перевозчик.
   – Да еще, может быть, не поедут, – утешаю я, – может быть, у них не важное дело.
   Я иронизирую, но Тюлин не понимает иронии, быть может, потому, что сам он весь проникнут каким-то особенным бессознательным юмором. Он как будто разделяет его с этими простодушными кудрявыми березами, с этими корявыми ветлами, со взыгравшею рекой, с деревянною церковкой на пригорке, с надписью на столбе, со всею этой наивною ветлужской природой, которая все улыбается мне своею милою, простодушною и как будто давно знакомою улыбкой…
   Как бы то ни было, но на мое насмешливое замечание Тюлин отвечает совершенно серьезно:
   – Ежели без товару, само собой, обождут. Неужто повезу? Голову всеё разломило…
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация