А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В поисках жанра" (страница 9)

   Тут подошла Маманя:
   – Ай, какой ты честный, мальчик дорогой. А я-то, баба старая, глянула – пропал мой багаж, и пятьдесят рубчиков в нем пропали! А ты, значит, очень честный, мальчик дорогой…
   – Спасибо, что оценили, Елизавета Архиповна, – сухо сказал Дуров.
   – На-кась!
   Глазам своим не веря, Дуров увидел предложенный ему на чистой тряпице румяный творожник. Рукам своим не веря, взял его. Зубам своим не веря, съел. Показалось – вкусно.
   – А Константин таперича у меня здеся! – Торжествующе Маманя похлопала по пузатому «радикулу».
   Они вырвались наконец из цементно-индустриального захолустья и неслись теперь посреди зеленой и привольной, чудной, как столица, русской равнине.
   – Простите, что вы имеете в виду? – спросил Дуров.
   – А то, что Жуков-офицер может приехать когда надо и в тюрьму его забрать, – похвалилась Маманя.
   – То есть как это забрать? Какое же он имеет право?
   – Насчет прав не знаю, а раз он в тюрьме работает, значит, и упрятать туда человека могет. – Маманя поджала губы, но, подумав, добавила: – За непримерное поведение.
   – И вы решили своего зятя в тюрьму? – Дуров почему-то разволновался, крепче взял баранку в руки, потому что машину стало заносить на левую сторону.
   – Какой же он мне зять, если дочерь мою не милует! Не целует ее, не обнимает… – голосок Мамани чуть дрогнул, – …животик ей не греет… рази это зять?
   – Послушайте, Елизавета Архиповна, позвольте мне заметить, что вы ведете себя не очень-то морально. Не поговорив с Константином, не выяснив его душевное состояние, вы запасаетесь угрозами, к тому же довольно странного свойства…
   – Сольцы! – Востроглазая Маманя углядела столбик с надписью. – Вот отсюда мне уже три километра до лесного хозяйства. Останови, мальчик дорогой! Вот тебе на пивко с закусочкой.
   Она хотела было уже подбросить водителю в кармашек горсточку денег, но тот вдруг резко переложил руль, и машина с маху вылетела на гравийную дорогу к Сольцам.
   – А вдруг он по-настоящему, глубоко любит библиотекаря Ларису?! Вдруг это его мечта?! Как вы можете так резко вклиниваться в интимные человеческие отношения?! – сердито восклицал Дуров и, волоча за собой хвост гравийной пыли, приближался к темно-синей ровной стене леса, у подножия которого виднелись голубенькие и желтоватенькие строения.
   – А ты сколько на морской службе получаешь? – вдруг спросила Маманя.
   – В каком смысле? – Дуров передернул плечами. Что-то странное происходило с ним: он вдруг ощутил неуправляемость своих слов и поступков.
   – Какой у тебя оклад? – осторожненько уточнила вопрос Маманя. – Рублей триста получаешь?
   – Триста рублей, а что? – Странный, дурацкий ответ: почему триста, какой еще оклад?
   – Жена, детки есть? Алименты выплачиваешь? – совсем уже тихонечко, будто сдунуть боялась, спросила Маманя.
   – Нет никого, ничего не выплачиваю. А что?
   – Да ничего, мальчик милый, просто любопытствую у дорожного человека. А может, погостюешь у Зинаиды моей, а? Лесная тут дача, видишь? Кислород, тишина, опять же грибочки.
   – Новый проект? – зло, но не безучастно усмехнулся Дуров, усмехнулся Мамане почему-то не как равнодушный попутчик, а как свой, вовлеченный человек. – Женить, что ли, меня надумали, Маманя?
   Машина перевалила через горбатый мостик, и они въехали на лесную поляну, на которой крестиком раскинулся невеликий поселок Сольцы. Пятна бледного солнца летали по огородам и крышам. Шаландалось на ветру разноцветное белье.
   – Бабаня, бабаня с неба свалилась! – закричали двое голоногих мальцов лет семи-девяти и бросились к старушечке, которая тут же обмякла от кровных ошеломляющих чувств и едва не потеряла свою подсохшую ноженьку.
   – Маманя! Маманя на личном автомобиле!
   Дуров увидел, как с крыльца щитового домика сбегает, хохоча, Зинаида, красивая чудесная баба, как ни странно, в джинсах. Деревенская ситцевая кофточка и джинсы – очень получалось хорошо. И волосы нормальные, не уложенные, не накрученные, не начесанные, а спутанные, густые и развеваются в том же направлении, что и бельишко на веревке.
   Она схватила ослабшую старушечку и всю ее затормошила, она просто разрывалась от хохота и пела:
   – Поговори со мною, мама, о чем-нибудь поговори до звездной полночи до самой…
   Дуров ходил по скрипучему тротуару и с удовольствием разводил руками. Ему здесь оказалось привольно. На шиферной обыкновеннейшей крыше в обыкновеннейшем гнезде стоял аист.
   – У вас здесь аист, – сказал Дуров Зинаиде.
   – Он сольцы хочет! – расхохоталась она. – Летел-летел аист из Индии в Голландию, увидел внизу Сольцы и сольцы захотел. Здравствуй, аист, здравствуй, аист, как хорошо, что мы дождались!
   Зрачки у Зинки были огромные и еще как будто бы расширялись с каждым словом.
   Маманя тем временем уже окрепла и теперь важничала на правах приезжего человека.
   – А кто директор этого коллектива? – тонким, на всю улицу сопрано вопрошала она.

   Здесь я обойдусь и без Рокотовского. Это место, волшебным образом возникшее для волшебства. Быть может, именно здесь я попробую сейчас применить свой жанр. А если меня не поймут местные жители, если меня здесь изобьют, я останусь и повторю весь номер и буду повторять его до тех пор, пока они не привыкнут. Бывает же так, правда? Вот один певец несколько лет пел так, что его всякий раз били, а сейчас без него ни одна свадьба не обходится. А ведь поет он все так же, не изменил ни формы, ни содержания. Просто люди к нему привыкли, и это их право. Люди имеют право на привычку. Итак, за дело, здесь и немедленно.
   Так размышлял Павел Дуров, бодро шагая в сельпо за третьей уже поллитрой. Уже стоял над бором закат. Серенький денек вдруг превратился в огромный фантастический вечер. Дуров шел от заката, во все время оборачивался и радостно принимал лесные и небесные чудеса. Низкий силуэт леспромхозовских крыш с контуром аиста на Зинкиной крыше казался ему сейчас не менее волшебным, чем в свое время контуры Праги, скажем, или Манхэттена.
   Кто-то сзади его догнал и взял за руку.
   – Здравствуй, дорогой!
   Стоял незнакомый мужик.
   – Ты Константин?
   – Я Иван.
   – А я Павел.
   – Вот и познакомились. Ты машину мою на турурупуй не видал? Потерял ее к туфалуям кошачьим.
   – Какая у тебя машина?
   – «Колхида»-гнида, савандавошка залеваеванная.
   – Ты сквернословишь ни к селу ни к городу, дружище, – укорил Ивана Павел.
   – Признаю. Стыжусь. Пошли машину мою поищем.
   – Айда. Немедленно ее найдем.
   Немедленно вдвоем они нашли грузовик Ивана, а в нем обнаружили еще одного мужика, Вадима.
   – Быть может, мы все трое пойдем в домик под аистом? – предложил Павел. – Там наша Маманя пельмени приготовила.
   – Я не пойду, – сказал Иван. – Боюсь. Зинка всегда ругается, что я ее за титьки буду хватать.
   – А мне, когда выпью, бабу не хочется, – покрутил головой Вадим. – А тебе?
   – Мне хочется чуда, – признался Павел.
   – Во-во, мне тоже всегда добавить хочется.
   На столе дымилась гора пельменей, а вокруг сидело склеенное Маманей семейство: детки в чистых одежках, Константин при галстуке, Зинаида и сама Маманя.
   Зинаида была в голубом египетском пеньюаре, этом первенце молодой химической промышленности, на европейский манер открывавшем верхнюю часть грудей, тогда как нижние части, этот, как говорится, «самый сок», пущены были напросвет. Глаза Зинка намазала страшнейшим образом, как в девичестве, бывало, делала, когда захлестывала ее хулиганская стихия, а губы ее, раскрытые в постоянном хохоте, с помадой, размазанной горячими пельменями, напоминали сейчас разлохмаченную осеннюю хризантему, хотя в сердцевине ее поблескивали вполне свежие зубки и огненный язычок.
   – Ну, смотри, смотри, Кастянтин, где такую еще найдешь? – увещевала зятя Маманя. – Глянь на себя-то в зеркало, ты мужик ай-я-яй какой невидный, весь ты оплыл в дурацкой жисти, ни богу свечка, ни черту кочерга. Глянь таперича на Зинаиду, голубку лазоревую. Да была бы я мужиком, чичас же накрылась бы с ней одеялом.
   – Вы, Маманя, впрочем, несуразности при детях… – морщась, перебивал тещу Константин.
   – Папаня – бесстыжий! Папанечка наш кобелячий! – ликовали с набитыми ртами детишки.
   Константин морщился. Такая произошла незавязица, готовился к серьезному разговору, да позволил себе намешать, и вот сейчас клинышек прямо в висок, клинышек деревянным молотком кто-то вгоняет.
   – Стою на полустаночке в веселом полушалочке… – хохотала Зинка.
   Что с ней стало? Глаза горели. Такая баба без ложной скромности целиком футбольную команду за собой уведет.
   Тут двери открылись, и в горницу влез приблудных дел мастер – «морячок» Павел Дуров, полные руки веселых напитков.
   – А вы, Павел Аполлинарьевич, быть может, рассказали бы нам о заграничных государствах, где что есть, какие цены, – светским тоном обратилась Маманя.
   – Я сейчас видел в лесу костер, – заговорил с блуждающей улыбкой Дуров. – Смотрю, за соснами трещит, полыхает, напоминает что-то непережитое, то ли будущее, то ли прошлое, что-то несказанно прекрасное, неназванное… Понимаете, Зинаида? Что это у вас тут феи в коллективе, нимфы? Эллада? Хочется почувствовать у себя на ногах копытца. Близится время чудес.
   Константин повернулся к гостю, кривой улыбкой на пол-лица выдавливая «клинышек».
   – Вот у вас, я вижу, товарищ Дуров, фигура спортивная, а если приглядеться бдительно, личность вы немолодая.
   – Молодая! – вдруг гаркнула Зинаида, словно проглотив сразу весь свой хохот и лукавство и выставившись в центр комнаты ожесточенным, измученным лицом. – Айдайте на спор, Константин Степанович, – кто моложе, вы или они? Хочете, сейчас же проверим?
   Детишки, привычные к родительским беседам, тут же дружно заревели.
   – Зинаида, Зинаида, – мягко урезонила дочь Маманя.
   Однако Зинаида снова уже хохотала и лихо открывала все подряд бутылки, принесенные Дуровым, где вилкой, где ногтями, а где и зубами цапала.

Это непременная картина,
Когда в сиянье юности огня,
Когда тебя я вижу, Зинаида,
Все сердце уж ликует у меня! —

   так завопили за окном две пещерные пасти.
   – Друзья, – сказал Дуров. – Редкие люди.
   – Вадька да Ванька, пьянь да рвань, – повела египетским плечом Зинаида, встала и подошла к окну. – Ну чего, чего, – говорила она вниз в окно, где что-то ворочалось косматое и иногда поблескивали то глаз, то бутылка. – Ну чего вам? Идите прочь! Толку с вас! Ладно, ладно, на – потрогай и дуйте отсюда, опилки…
   Дуров пил какую-то наливку, которая, казалось, язык приклеивала к нёбу. Сквозь пеньюар просвечивал женский зад в черных плотных трусах. Ладная баба, вполне ладная баба. Взгляните, какая линия спины, ни дать ни взять охотница Артемида! Вы, Константин, неприкаянный дружище, напрасно бросаетесь такой бабой. Вы бы сохранили ее на всякий случай.
   – Я жизни другой захотел, – сказал ему «неприкаянный дружище».
   Белесые волосики прилепились к высокому лбу.
   – Замечательно вы сказали, незадачливый мой дружище! – Дуров положил ему руку на плечо и заглянул в глаза. – А что, Лариса придет? Надеюсь, приглашена?
   – Надеюсь, придет, – пробормотал Константин. – Только она не пьет. Покушает маленечко. Слегка покушает, конечно, если в нее Зинка горячим чайником не бросит.
   – Алик, включай телевизор, – сказала Маманя внучонку. – Сейчас ваша детская будет вещания «Спокойной ночи, малыши».
   Четверть девятого по московскому. Дуров прислушивался ко всем звукам, к великому множеству звуков, окружавших его в лесном краю. Быть может, спустя долгое время, если он вспомнит этот вечер, все разговоры вокруг покажутся ему скучными и глупыми, а собственное поведение нелепым и позорным, но сейчас все звуки вокруг, все речи, вздохи и междометия казались ему исполненными далекого смысла, да и сам он себе сегодня нравился, казался подтянутым, веселым и накрученным, готовым к любой неожиданности, более того – ждущим, вызывающим на себя эти неожиданности. Это было лучшее его состояние, которое появлялось в последние годы все реже и реже, а ведь именно вслед за ним, за этим состоянием, начиналось самое чудесное – открывались шторки заветного театра, начинался «жанр».
   – Паша, можно тебя на минуточку в огород на фулуфуй? – нежнейшим тоном спросили из окна два косматых друга.
   Он вышел под песенку «Спят усталые игрушки» в тот момент, когда Маманя начала драть Константину уши вроде бы шутливо, но очень больно, о чем можно было судить по застывшему на пухлом лице Константина изумлению.
   Зинаида вальяжно, как нейлоновая Клеопатра, приглашающая Помпея во внутренние покои, поднимая широкие рукава, удалялась из горницы в опочивальню.
   Дитяти, пофунивая и побунькивая, засыпали уже на тахте под телевизионным излучением.
   – Щас из леса приходили, Павлуша, говорили: все четыре колеса у черестеганного «Фиата» на желупу конскую сымем, – сказали Дурову Иван и Вадим. Они лежали в огороде среди молодой картофельной ботвы, подложив под головы собственные ботинки.
   – Кто приходил? Пан? Сатиры? – поинтересовался Дуров. – Кто здесь бродит ночами по лесу? Откуда запахи эти одуряющие?
   – А я не чувствую, – сказал Вадим. – На теребафер нюх мне отшибло. Зинка выйдет, Паша?
   – Короче говоря, товарищ проезжающий, пять рубчиков дашь – будут твои колесья целые, – официально предупредил Иван.
   – А если десятку дам? – поинтересовался Дуров.
   – А если десятку, значит, и фары останутся.
   В это время офицер Терентий Жуков приближался на собственном мотоцикле к поселку Сольцы. Куда еду? – спрашивал он себя. – Какова цель? Цель – морально поддержать пожилую гражданку в ее нелегкой борьбе за целостность семьи, а цель, как пишут умные люди, оправдывает средства. Никогда сам себе не признаюсь, что сжигает любопытство к брошенной гражданке Зинаиде и к морально невыдержанному библиотекарю Ларисе. В пятиэтажном доме, где Жуков жил, сроду не происходило ничего подобного, а в тюрьме вообще все было нормально. Кроме того, рассчитывал, конечно, Жуков получить в лесной библиотеке что-нибудь из классики, к примеру «Лунный камень».
   Он не подозревал, конечно, что въезжает в зону чудес, да, признаться, так и не заподозрил до самого конца, и чудеса, которые ему попадались, таковыми не считал. Жизнь многообразна, так полагал офицер Жуков, и то, что мы порой принимаем за чудеса, на самом деле явления природы. Вот, например, огромный костер, который ослепил его при въезде в поселок. Другой бы подумал – чудо. Офицер Жуков решил – шлаки жгут. Женская тонкая фигурка извивалась в огне. Кто-нибудь сказал бы – ведьма, нимфа, саламандра. Офицер Жуков прикинул – здесь сегодня получка.
   Между прочим, не ошибался офицер. Все мы угадали в Сольцы в день аванса. Тут уж, как обычно, то ли накушаешься с удовольствием, то ли голову сложишь.
   – Вы здешняя? – спросил Жуков девушку.
   – Меня оскорбили, – отвечала она. – Я хотела раскрыть ему новые горизонты, а он лишь увлекался моей плотью.
   Она приблизилась к мотоциклисту и протянула узкую закопченную ладонь.
   – Давайте знакомиться, Лариса.

   …Довольный сделкой и все еще настроенный на чудеса, Дуров долго толкался в сенях, опрокидывая клетки с молодыми курами, разливая какие-то жидкости, пока не шмякнулся боком в войлочную дверь и не ввалился с ходу в опочивальню.
   Печальная картина предстала перед ним. Ему показалось даже, что грубая, ржавая, саднящая, с жесткими нечистыми швами с щетиной в складках грубятина жизнь надвигается и вытесняет гладкое, как воздушный баллон, чудо, созданное уже им, но только не явленное еще миру. На полу сидела, разбросав отяжелевшие ноги и опустив набрякшие груди, постаревшая на двадцать годков Зинаида. Ни хохота, ни блеска не было уже в ее лице, но лишь тощища, глухая пудовая тощища. Одна лишь правая ее рука трепетала, будто пойманный стриж, и все хватала, все хватала маленький стерилизатор, в котором бренчали шприц и иглы, а вокруг разбросано было несколько малых ампул.
   – Эй, кто ты такой? Помоги! – глухим, незнакомым голосом приказала Зинаида вошедшему.
   – Ну, знаете ли, Зина, это не дело, это не дело! – горячо, не узнавая себя, на высоком подъеме заговорил Дуров. – Ваш смех, ваше чудо не из ампул этих дурацких, но из других сфер, дражайшая Зинаида!
   Он отшвырнул ногой стерилизатор и стал поднимать Зинаиду с пола, засунув ладони ей под мышки.
   – Кто ты такой? Кто ты? – вдруг детским голосом захныкала Зинаида. – Пожалей меня, человек! Пожалей как можешь!
   Как кипятком охваченный восторгом, он взялся ее жалеть. Она, раскинувшись, только хныкала, только жаловалась по-детски, а он жалел ее, захлебываясь и трясясь, будто всадник в стоверстной атаке. Потом она вдруг выгнулась мостом, а он проутюжил танком, тогда они рухнули в постельный пух и мгновенно заснули.

   – Ты, Кастянтин, будто жисти не знаешь, – все обрабатывала в горнице теща зятя, а сама уж косила глазом в привычную, неизбежно сосущую глубь телевизора. – А жисть каждый раз открывает нам виды. Пососи-ка стюдню шматок, гляди – полегчает. За непримерное поведение тебя добрые люди могут в тюрьму устроить. Какие такие новые жисти тебе Лариска открыла, окромя своих мослов? Вам нынче все предоставляют, а вы только рыгаете. Да взъярися ты, кислый человек, на-кась выпей браги!
   Но Константин, однако, уже облегченно только улыбался, только лишь обвисал на стуле, а очи у него затекали, и не видел он сейчас перед собой ничего, даже сладенькой своей Ларисочки, которая всегда читала на ночь прямо в ушко «Дон-Кихота», испанскую книгу, даже ее не видел, а только слышал ее за стволами, в подлеске, куда полез его трелевочный трактор, и вот на него-то сейчас Константин и смотрел со слабой улыбкой, на мощный механизм, со слабой улыбкой надежды.

   – Я лично работаю в бухгалтерии областной тюрьмы, – тихо повествовал офицер Жуков своей новой знакомой. – Я лично с преступниками разных мастей фактически не имею воспитательного контакта.
   Они шли, держась за руки и раскачивая свое рукопожатие как бы в такт неслышной музыке, как в кино.
   – Судьба послала мне знакомство с недюжинной натурой, – сказала, глядя в светлые ночные промывы на небе, библиотекарь Лариса.
   – Это с кем? – поинтересовался Жуков.
   – С вами.
   Они перелезли через низкий заборчик и оказались во дворе дома, все окна которого ярко пылали. В торцовых окнах куковала перед телевизором старушечка Маманя. В боковых висело имущество. На задах в огороде два мужика заглядывали в следующее оконце, ухали, валились в ботву, мяли друг друга. Поблизости остывал под бродячей луною шестиоконный темный «Фиат». Под ним и вокруг бегали молодые куры.
   – Как давно уж мне не приходилось есть петушатины, – вздохнула Лариса.
   Жуков тут же бросился в темноту, как пловец, и поймал того, на кого намекнули.
   На экране телевизора Маманя вдруг увидела председателя своего колхоза Фомина. Тот гулял по весенней земле, а в рот ему совали большущий клубень – микрофон.
   – Мы увеличиваем с каждым днем масштабы подъема зяби, – воспитанным голосом говорил Фомич.
   – Зяби, зяби вы мои, зыби, зыби зыбучие засыпанные! – во весь голос тут (благо вокруг все спят и за стенкой в опочивальне угомонилися) возопила Маманя. – Зыби, зоби, зябкие, озябанные, постные, зяби наши пскопские, зыби озерные осиянные!..
   Фомича на экране сменил гладкий господин в мединских конечно же очках, который уставился Мамане в самую душу и сказал:
   – К чему же стремятся национально-патриотические силы Ливана?
   – Ливана, Ливанна моя заливанная, разливанная! – жалобно взяла верх Маманя, потом зачастила: – Али в ванне ты Марь-иванна али шаль твоя златотканая…
   Тихо посапывали на тахте невинные внучата, и Маманя тихонько скребла им розовые пяточки для пущего улучшения улыбчивого детского сна.

   Дуров проснулся среди ночи, услышав какой-то сокровенный треск, будто пальма сухая трепетала на ветру, и понял, что это аист на крыше крыльями разговаривает. Он посмотрел на спящую рядом фельдшерицу и пожелал ей добра. Пусть добро ее хранит, пусть подальше она живет от иглы и от темной бутылки, пусть блаженствует в добре. Зинкины губы зашевелились, и он услышал старинные французские слова:
   – Ке сюи же веню шерше иси?.. Шерше иси?.. Ле мейер де шевалье де сетт терр, ле плю нобль э ле плю фьер… Ке сюи…
   «Это не речь ли Эсмеральды? – подумал он. – Слова идут в Зинкины уста из генетических бездонных колодцев». – Так подумал, наивно хитря: дескать, не моих рук дело.
   Он сполз с высоченной кровати, подтянул «молнию» и вышел в огород. Там его встретила молодая колдунья с закопченным счастливым личиком. Она протянула ему жареное куриное крыло и жестяную кружку с напитком.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация