А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В поисках жанра" (страница 12)

   Сцена. Номер пятый: «Работа над романом в Венеции»

   В клубе интересных встреч электролампового завода. Обмен зарубежными впечатлениями. Дуров развешивает цветные фонарики со свечками внутри.
   …Ослепительная жара на площади Святого Марка. Сижу у маленького столика со стаканом швепса и чашкой кофе. Пишу эту сцену. Лучшего мне не надобно наслаждения. В отделении струнный оркестр кафе «Флориан» играет вальсы. Мимо идет однокурсник, ныне профессор естествознания. Он в составе туристической, специализированной по естественным наукам группы.
   – Ты и Венеция – как-то не вяжется. Что ты здесь делаешь один?
   – Здесь, в Венеции, один я работаю над романом.
   – Ты и роман? Как-то не вяжется. О чем будет роман?
   – О том, как я работал над романом в Венеции.
   – И тебе за это деньги платят?
   – Нет, я сам за это плачу.
   – Но стаж-то идет?
   – Стаж, конечно, идет.
   Стаж увеличивался с каждой минутой венецианского наслаждения. Вот одно из чудес века социального обеспечения – оптимистический рост стажа с каждой минутой и день за днем. Жизнь утекает, стаж растет. Расширение зоны надежности. Броня благоденствия.
   Шарлатаны голуби стайками перелетают от туриста к туристу, и вслед за каждой стайкой надвигается чучело фотоаппарата на скрипучей треноге. Пронто! Пронто! Бойко выщелкиваются лиры из карманов. Я поднимаюсь и, шаркая индийскими босоножками, плетусь по солнцепеку к колоннаде. Исполненное достоинства бегство. Мне лиры нужны самому для работы над романом в Венеции.
   Мой стаж увеличился еще минут на сорок, когда на мосту Риальто я встретил соседа по гаражному кооперативу. Он был в составе профсоюзной, специализированной по охране окружающей среды группы. Сразу вспомнились подробности наших пустяковых взаимоотношений. Например, он обращается ко мне всегда почему-то в третьем лице. Скажем, звонишь ему, называешься и слышишь в ответ: «Он звонит? Ему что-то нужно?» Сейчас, на мосту Риальто, сосед приветствовал меня каким-то странным жестом с привкусом неожиданной спортивности:
   – Ха-ха, вот и Дуров! Говорят, он здесь работает в новом жанре? Пишет роман?
   – Слухи точны, – сказал я.
   – Он чувствует на себе здешнюю сырость? – спросил сосед.
   – Пока нет, – ответил я.
   – А замечал он в каналах страшную грязь?
   – Не очень.
   – Согласен, – хохотнул сосед. – Вода приблизительно чистовата. Город относительно великолепен.
   На Гранд-канале работают светофоры, пропуская транспортные потоки – корабли-автобусы, баржи-грузовики, катера-такси. Прожариваясь на слепящем солнце, я пишу роман в Венеции.
   Маленький канал, над которым я живу, действительно слегка подванивает юношескими воспоминаниями. Я пью у окна кофе и пишу о том, как крепкий настой вытесняет из головы миазмы прошлого. Через канал я вижу три окна на высокой терракотовой стене и вывеску «Дженерал консулат оф Грейт Дьючи оф Люксембург». В одном из окон я вижу и самого генерального консула Великого Герцогства. Он почти всегда неподвижен. Быть может, он тоже пишет роман в Венеции? Во всяком случае, каждая минута шлепком глины ложится на массивную скульптуру его консульского производственного стажа.
   Вчера ночью под нашими окнами одна за другой проплыли одиннадцать гондол, это получал оговоренную в проспекте дозу романтики американский чартерный круиз «Магнолия». Гондольеры шестами и двусмысленными улыбками зарабатывали стаж. На последнем судне каравана гондольер пел серенаду через усилитель, так, чтобы до всех долетала.
   – Уи фил грейт, абсолютли марвелоус! – пищали американки.
   Сегодня я вижу из окна нечто новое: под аркой консульского дома появилась восковая скульптура, сделанная под «Портрет мальчика» Пинтуриккьо. Однако не слишком ли? Конечно, сделано неплохо – и длинные волосы, и цвет лица, и шапочка, и средневековая блуза, но… все-таки… восковые куклы для услады чартерных путешественников… Не слишком ли старуха Венеция обеспокоена своим производственным стажем?
   Мимо прошла баржа с чемоданами из отеля «Эксцельсиор», и волна захлестнула босую ступню. Восковая кукла поджала ноги и оказалась живым существом, одним из сотен тысяч европейских мальчишек, что шляются из страны в страну во время вакаций, как когда-то шлялся здесь юноша Пастернак.
   Мудрейший книжник – лев с венецианского флага – лицом своим располагает к чтению, когтями же – к писанию. Вода течет и омывает плетни кириллицы, чугун латыни, керамику арабской вязи и башни иероглифов. Бог даст всем пишущим довольно стажа для настоящих книг. Гуд бай!

   Колоссальные киловатты! Любопытно, как можно заснуть на электроламповом предприятии? Однако свечки потухли, и зал храпит. Тем не менее путевка подписана. Штамп. Резолюция: к оплате 14 р. 75 к.

   Словесный портрет с бакенбардами

   Он покидал лазурные края и ехал прямиком в прорву, в черноту с синевой, к надвигающемуся грозовому фронту. Между тем левый дворник, как раз особенно нужный, у него не работал: стерлись шлицы на штырьке, и поводок вместе со щеткой падал на капот после первого же хода. «Весело мне сейчас будет, ох весело», – думал Дуров и оглядывался иной раз назад, то есть смотрел в зеркало заднего вида. Над покинутым балтийским городом еще светилась голубизна, но становилась все ниже, все yже: то ли Дуров очень стремительно летел в черноту, то ли грозовой фронт надвигался с не меньшей стремительностью.
   Жалкая, пришибленная природа по сторонам шоссе замерла в ожидании неминуемого наказания. Какие-то кочки, болото, что ли; тонкие деревца уже начали раскачиваться, уже упруго потянуло с юга жестоким хладом; все вымерло, округа опустошенно трепетала перед экзекуцией.
   Как раз в такой вот подходящий момент на шоссе вылез солдат с автоматом. Это был мальчик-акселерат, высоченный и худой, с маленькой головкой и развинченной – армия еще не обработала – походкой. Он приказал жестом остановиться, приблизился не торопясь и сказал ломким голоском:
   – Группа поиска. Откройте багажник.
   – Что-что? – спросил Дуров. Он не понимал, между прочим, почему остановился, почему послушался первого же жеста этого мальчишки в обвисших штанах, но потом догадался – жест-то был произведен автоматом, не просто рукой, но стволом ему было приказано остановиться.
   – Багажник, – лениво сказал солдат и стволом автомата показал на багажник.
   Видно было, что ему нравится это делать – лениво ходить по дороге и показывать автоматом. Он как бы играл в мальчика с автоматом, хотя и в самом деле был мальчиком с автоматом.
   Дуров разозлился, весь чуть-чуть задрожал от злости, вышел, открыл багажник и пригласил солдата – прошу, мол. Тот глянул через плечо в захламленный отсек автомобиля.
   – Порядок. Закрывайте.
   – А где у вас «здравствуйте», «пожалуйста», «извините»? – совсем разозлился Дуров. – В школе не проходили?
   – А? – сказал солдат.
   – Жуй два! – рявкнул Дуров.
   Он сел за руль, хлопнул дверцей, резко отъехал, успев, правда, заметить в зеркальце заднего вида изумленную маленькую физиономию с открытым ртом.
   Физиономия быстро стерлась, но мальчишеская фигура в линялом хаки еще некоторое время маячила в зеркальце, пока не пошел вдруг со всех сторон немыслимой силы дождь. Так и казалось – лупит отовсюду! Гигантский, на пол-Вселенной куб режущих капель и в центре куба беспомощный ослепший жучок – автомобиль Дурова. Он включил габаритные огни, фары дальнего света и остановился, ехать было невозможно – не видно ни дороги, ни обочины. Только бы сзади не наехал на меня какой-нибудь бесноватый поливальщик. Как раз не хватает в этой прорве цистерны с пятью тоннами воды. Даже беспрерывные разряды молний не освещали округи, но лишь ослепляли Дурова. Громы, как ни странно, успокаивали. В них слышалось Дурову что-то Божье, а значит, и человеческое, одушевленный звук среди бессмысленной стихии.
   – Что такое автомобиль? – в который уже раз спросил себя Дуров. – Зонтик от дождя. Странное убежище на дороге. Путник, если ты натолкнешься в этой свистопляске на мой автомобиль, входи смело. Человеческие существа ободряют друг друга среди разверзающейся неорганики. Отчаявшийся путник, помни, что биология, частью которой человечество имеет честь быть, хоть и мала, но все-таки не бессильна. Сопротивляйся стихии, иди, ободренный громами, а встретишь в пути прибежище на колесах, входи, не стесняйся.
   Путник не заставил себя ждать. Возникнув прямо возле машины в слепом ртутном пространстве, он деликатно сунулся в дверцу и спросил:
   – Можно к вам?
   – Должно! – весело крикнул Дуров. Мысли об одушевленности грома и гибкости биологии развеселили его.
   – Не понял, – сказал путник.
   – Входите, дружище, без церемоний! – крикнул Дуров.
   Путник влез внутрь, втащив за собой потоки воды. Он оказался милиционером, лейтенантом милиции, однако промокший до нитки лейтенант милиции как бы понижается в чине, трудно сказать, на сколько рангов, быть может, скатывается до положения простого дрожащего путника.
   – Сейчас я вам дам кофе из термоса, – сказал Дуров. – Сейчас согреетесь.
   – Вот это здорово, – бормотал молодой путник, глотая дымящийся кофе. – Вот это отлично. Вот это повезло.
   – Может, хотите свитер? – спросил Дуров. – Снимите форму и в свитер влезайте.
   – Это не положено, – улыбнулся офицер. – К сожалению, – добавил он. – Ничего, – снова улыбнулся он. – Я уже согрелся. Мы привычные. Скажите, вы тут автоматчика на дороге не встречали?
   – Встречал. Он проверял у меня багажник за несколько секунд до грозы. Не знаю, что он там искал – животное, растение, предмет? Это ваш друг?
   – Кто? – спросил лейтенант милиции.
   – Автоматчик.
   – Прикомандировали его ко мне. Салага, по первому году службы.
   – Вы, значит, группа поиска? – спросил Дуров.
   – Это он вам сказал? – Лейтенант прищурился по отдаленному адресу, потом усмехнулся. – Вот деятель! Кто его просил в багажники заглядывать? Я по телефону пошел звонить на хутор, а он, значит, в багажники решил заглядывать…
   – А что, и патроны у него есть? – поинтересовался Дуров.
   – Полный комплект, – вздохнул лейтенант.
   – М-да, – сказал Дуров.
   – Это точно, – вздохнул лейтенант.
   – Все-таки кого или что вы ищете? Секрет? – спросил Дуров.
   – Фактически не секрет, – сказал лейтенант. – Всесоюзный розыск.
   – Шпион? Бандит?
   – Нет, не догадаетесь. – Лейтенант немного заважничал. – Фактически мы ищем отвратительного субъекта. Фальшивомонетчика.
   – Бывают еще такие? – изумился Дуров. – Для меня фальшивомонетчик – это нечто, знаете ли, почти мифическое, нечто вроде кентавра.
   – Да-да, – покивал лейтенант. – Бывают еще такие. Как вы думаете? Если бы не было, не искали б!
   – И какие монеты у него? Рубли железные?
   Мысль о присутствии в этой кипящей округе фальшивомонетчика почему-то восхитила Дурова. Представилось ему одинокое согбенное существо в каком-то темном балахоне с капюшоном, нечто вроде Слепого Пью из «Острова Сокровищ», бредущее с мешком фальшивых рублей по враждебному пространству, где циркулируют нормальные деньги.
   – Пятидесятирублевые банкноты, – с полной уже важностью сказал лейтенант. – Третьего дня в ювелирном магазине сбыл несколько бумаг. Вчера разменял в гастрономе на окраине одну. Вот сделали у нас в лаборатории словесный портрет. Гляньте, товарищ, не встречали такого?
   Лейтенант расстегнул портфель – у него оказался школьный чахлый портфелишко, – полез было туда, но отстранился: в портфель потекла влага с лица и рук.
   – Словесный портрет – это, значит, по рассказам? По рассказам очевидцев? Позвольте я достану – у меня руки сухие.
   Лейтенант позволил, и Дуров извлек из портфельчика словесный портрет негодяя.
   На мгновение у Дурова даже задрожала рука. Он и не предполагал в себе такие запасы любопытства. На него смотрело словесное лицо, лицо как лицо, похожее на любое человеческое лицо, в том числе и на его собственное. Из особых примет на лице имелось: два глаза, два уха, один нос, рот, что-то еще, в общем, то, что составляет особые приметы всякого человеческого лица. Единственное, что окрыляло это лицо, были пушистенькие бакенбарды, слегка напоминавшие Беккенбауэра, футболиста-миллионера из Западной Германии. Бакенбауэры Беккенбарда – недурственно получается, а?
   – Ха-ха, – сказал Дуров. – Встречаю таких ежедневно десятками, если не сотнями. Передайте привет мастерам словесного портрета.
   – Юмор понял, – сказал лейтенант. – Конечно, лицо без особых примет. Бачки, конечно, не примета.
   – Даже я это знаю, – сказал Дуров.
   Посмеиваясь, он вернул словесный портрет милиционеру. Тот тоже засмеялся, но вдруг осекся.
   – А вы… – начал он фразу и снова осекся. – А вы… куда… – Новая осечка.
   Дуров увидел, как меняется цвет его глаз, как жиденькая голубизна сменяется мутно-серой стынью.
   – Да вы, дружище… – Дуров расхохотался. – Да вы, я вижу, меня стали подозревать!
   – Нет… что вы… – Лейтенант смутился. – Только вот вы сказали «даже я»… А кто вы?
   – Ха-ха, – сказал Дуров. – Теперь я под подозрением. Без бакенбардов, но с двумя глазами, с носом, со всем прочим. Знаете, дружище, я мог бы и рассердиться, но во имя этого металлического пузырька, выложенного изнутри хлорвинилом, соединившего нас с вами в этот грозный час, я не сержусь. Я Дуров Павел Аполлинарьевич.
   – А точнее нельзя? – осторожно, но неумолимо спросил лейтенант.
   – Можно-можно. Вот паспорт, вот удостоверение, вот, наконец, почетная грамота.
   – Выходит, вы вроде артист? – Голубизна понемногу возвращалась в милицейские глаза. – А какого вы фактически жанра?
   Боги! Каков вопросец… Группа поиска смотрит в корень, в корень, висящий в воздухе, в сокровенную пустоту моей жизни…
   – Какого фактически жанра? Я артист оригинального жанра.
   – Понятно, товарищ артист, понятно. Не обижайтесь, такая служба. К тому же всесоюзный розыск.
   Милейшая деревенская, на постном молоке разведенная синька теперь уже снова плескалась в глазах лейтенанта. Паспорт, а затем и удостоверение вернулись к Дурову. Почетная грамота чуть-чуть задержалась.
   – «…за постановку спортивного праздника „День, звени!“… Значит, это вы, Павел Аполлинарьевич, в нашем городе устраивали праздник?
   – Я там мизансцены разводил, – скромно промямлил Дуров.
   – Вот повезло! – воскликнул лейтенант.
   – Кому повезло? – удивился Дуров.
   – Мне. Буду рассказывать в подразделении, не поверят хлопцы.
   – А вы, друг мой, значит, лейтенант милиции? – спросил Дуров. – Две звездочки вполне меня убеждают. Нет, нет, не нужно документов. И бакенбардов вы никогда не носили? Нет, умоляю, никаких документов. У вас своя профессия, у меня своя. Словесный портрет похож на любого человека, но люди моей профессии умеют отличать тех, кто не способен к изготовлению фальшивых дензнаков. Уж такие задачки для нас семечки! Уверяю вас. Посмотрите, дружище, радуга! Вот, новое чудо – радуга на все небо. Знаете, мне стыдно признаться, но еще несколько времени назад я адресовал этому свирепому дождю нелестные эпитеты – видите, и сейчас говорю «свирепый»… – мне казалось, что я выброшен в мир неживой равнодушной природы, но сейчас – посмотрите, как все преобразилось! Радуга через все небо! и малые радуги там и сям меж кустов! капли повсюду висят и блестят! пузыри валандаются в лужах! асфальт проясняется, дорога стремительно проявляется из тумана, будто кто-то трет пальцем переводную картинку! какие стволы черные! вот вам красота черного цвета! положите сюда любое – и любое засверкает, но мокрое черное среди зелени – всегда жизнь! – да-да, сейчас-то я понимаю, что и это неистовство было направлено к нам не просто так, но по адресу… быть может, как напоминание, но в конечном счете как ободрение… Ты согласен, офицер?
   – Счастливого вам пути, – сказал лейтенант. – Вот мой Юрка появился. Значит, счастливо.
   – Но вы согласны со мной? – настаивал на вопросе Дуров.
   – Оптимистически с вами согласен.
   Они пожали друг другу руки и расстались. Лейтенант быстро пошел по шоссе, разбрызгивая лужи и грозя пальцем автоматчику Юрке, который медленно, нога за ногу, приближался и разводил руками – жест, означавший что-то вроде «а-я-то-здесь-при-чем-без-меня-меня-женили».
   Дуров поехал дальше, глядя на волшебное завершение грозового процесса в небесах над большой территорией Европы. Музыки попросила его душа и тут же ее получила. В приемнике зазвучало что-то из Моцарта. Ликующие скрипки. Дуров радовался сейчас неизвестно чему, то есть радовался чисто и истинно, но в то же время он как бы и побаивался своей истинной радости: как бы не дорадоваться до горя!
   Такое ощущение было уже привилегией его возраста. Он знал это по собственному опыту, по хмельным откровениям товарищей, по литературе и кинематографу: ранние сороковые дают подобную неуверенность, страх перед полной радостью, вечную тревогу – не досмеяться бы до слез.
   Что-то должно присутствовать в этом ликовании паршивое. Для устойчивости полная радость должна быть все-таки неполной, должна хоть с краешку замутняться хоть крошечной дрянью. Он стал искать свое дрянцо и конечно же быстро нашел.
   Во-первых, несколько жестких волос за воротником оставило все-таки это мимолетное подозрение, дурацкий словесный портрет с бакенбардами, предъявление документов, полусмешная, но все-таки настоящая идентификация личности. Пусть ерундовая, но все-таки паршивинка, и она все-таки утяжеляет, а значит, и укрепляет чудеснейшую радугу, волшебно зовущую в свои ворота сорокалетнего человека.
   Во-вторых… что-то тут есть и во-вторых… да, конечно же, вот свернулась трубочкой на мокром из-под милиционера сиденье паршивенькая эта почетная грамота, удостоверение халтурщика. Да-да, эта штучка отличным кажется противовесом для послегрозового ликования, и ликование еще подержится в пространстве, не соскользнет прежде времени в мутную маету.
   Так он решил и вроде бы успокоился, но чем дальше ехал, тем чаще смотрел на паршивенькую трубочку и убедился наконец, что произошло незапланированное: трубочка перетянула. Ликование и моцартовские скрипки отправились в космические высоты, а сам он опустился в бухгалтерию стадиона, где получал пять колов за постановку спортивного праздника «День, звени!». Пять колов, или полкосой, то есть пять сотен дубов, короче говоря, пятьсот рублей.
   Эту синекуру схлопотал ему старый приятель Т., один из тех пятнадцати, которых Дуров «считал», не выделяя и самого себя из этого количества. Вдруг при случайной встрече, когда Дуров стал жаловаться на безденежье, оказалось, что есть возможность поохотиться, что старый кореш, блистательный Т., давно уже не чурается охоты на синих курочек по зеленым вольерам стадионов. «Три дня поорешь в матюкалку, раскидаешь гимнастов налево, акробаток направо и получаешь пять колов. Только, пожалуйста, выключайся, Пашуля. Только жанра не трогай».
   Блистательный Т. был жанристом экстра-класса и в те времена, когда публика нуждалась в колдовстве, и в те времена, когда зарастали народные тропы. Он сам себя уверял и Дурову сказал, что стадионные упражнения нисколько не влияют на его потенцию. Напротив, говорил он, постоянный и вполне основательный доход освобождает меня. Конечно, времени для размышлений меньше, но если уж мысли приходят, то не замутняются такой чепухой, как долги, концы с концами, паутина в холодильнике. Никому своего метода жить не навязываю, но рекомендую попробовать.
   Дуров попробовал, и действительно все получилось непринужденно, необременительно и даже непротивно. Пятьсот рублей оказались у него в кармане, да и праздник, между прочим, удался, все были довольны: и публика, и спортсмены, и начальство, да и Дурову самому это понравилось, хотя он и сказал себе на прощанье с праздником: первый и последний раз.
   Отчего же последний раз? Ведь вроде все прошло совсем безболезненно, и не потрачено было ни грамма священного титана, никаких вообще «расщепляющихся» материалов. И все-таки первый и последний – так без всякого надрыва, с улыбкой подумал Дуров и забыл про «День, звени!», но вот сейчас паршивенькая трубочка почетной грамоты, которую и сунули-то ему без всякой торжественности, второпях в той же бухгалтерии, вдруг стала перевешивать все огромное окружающее ликование. Она лежала на мокром сиденье уже основательно помятая, с загнутыми краешками, что-то вроде… ну, конечно же, не напоминание о грехе, это будет слишком уж сильно, но и не индульгенция, что очевидно. Короче говоря, Дуров ехал теперь под сверкающими промытыми небесами в прочном и надежном плохом настроении.
   На границе республики он подъехал к автозаправочной станции. Здесь было две колонки бензина АИ-93. У одной заправлялась черная «Волга», к другой подрулил Дуров. Вслед за ним на станцию въехала суматошная бабенка на сиреневых «Жигулях» и сама в сиреневом мини.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация