А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Стихотворения в прозе (сборник)" (страница 8)

   Н. Н.

   Стройно и тихо проходишь ты по жизненному пути, без слез и без улыбки, едва оживленная равнодушным вниманием.
   Ты добра и умна… и всё тебе чуждо – и никто тебе не нужен.
   Ты прекрасна – и никто не скажет: дорожишь ли ты своей красотою или нет? Ты безучастна сама – и не требуешь участия.
   Твой взор глубок – и не задумчив; пусто в этой светлой глубине.
   Так, в Елисейских полях – под важные звуки глюковских мелодий – беспечально и безрадостно проходят стройные тени.

   Ноябрь, 1879

   Стой!

   Стой! Какою я теперь тебя вижу – останься навсегда такою в моей памяти!
   С губ сорвался последний вдохновенный звук – глаза не блестят и не сверкают – они меркнут, отягощенные счастьем, блаженным сознанием той красоты, которую удалось тебе выразить, той красоты, во след которой ты словно простираешь твои торжествующие, твои изнеможенные руки!
   Какой свет, тоньше и чище солнечного света, разлился по всем твоим членам, по малейшим складкам твоей одежды?
   Какой бог своим ласковым дуновеньем откинул назад твои рассыпанные кудри?
   Его лобзание горит на твоем, как мрамор, побледневшем челе!
   Вот она – открытая тайна, тайна поэзии, жизни, любви! Вот оно, вот оно, бессмертие! Другого бессмертия нет – и не надо. В это мгновение ты бессмертна.
   Оно пройдет – и ты снова щепотка пепла, женщина, дитя… Но что тебе за дело! В это мгновенье – ты стала выше, ты стала вне всего преходящего, временного. Это твое мгновение не кончится никогда.
   Стой! И дай мне быть участником твоего бессмертия, урони в душу мою отблеск твоей вечности!

   Ноябрь, 1879

   Монах

   Я знавал одного монаха, отшельника, святого. Он жил одною сладостью молитвы – и, упиваясь ею, так долго простаивал на холодном полу церкви, что ноги его, ниже колен, отекли и уподобились столбам. Он их не чувствовал, стоял – и молился.
   Я его понимал – я, быть может, завидовал ему, – но пускай же и он поймет меня и не осуждает меня – меня, которому недоступны его радости.
   Он добился того, что уничтожил себя, свое ненавистное я; но ведь и я – не молюсь не из самолюбия.
   Мое я мне, может быть, еще тягостнее и противнее, чем его – ему.
   Он нашел, в чем забыть себя… да ведь и я нахожу, хоть и не так постоянно.
   Он не лжет… да ведь и я не лгу.

   Ноябрь, 1879

   Мы еще повоюем!

   Какая ничтожная малость может иногда перестроить всего человека!
   Полный раздумья, шел я однажды по большой дороге.
   Тяжкие предчувствия стесняли мою грудь; унылость овладевала мною.
   Я поднял голову… Передо мною, между двух рядов высоких тополей, стрелою уходила вдаль дорога.
   И через нее, через эту самую дорогу, в десяти шагах от меня, вся раззолоченная ярким летним солнцем, прыгала гуськом целая семейка воробьев, прыгала бойко, забавно, самонадеянно!
   Особенно один из них так и надсаживал бочком, бочком, выпуча зоб и дерзко чирикая, словно и чёрт ему не брат! Завоеватель – и полно!
   А между тем высоко на небе кружил ястреб, которому, быть может, суждено сожрать именно этого самого завоевателя.
   Я поглядел, рассмеялся, встряхнулся – и грустные думы тотчас отлетели прочь: отвагу, удаль, охоту к жизни почувствовал я.
   И пускай надо мной кружит мой ястреб…
   – Мы еще повоюем, чёрт возьми!

   Ноябрь, 1879

   Молитва

   О чем бы ни молился человек – он молится о чуде. Всякая молитва сводится на следующую: «Великий боже, сделай, чтобы дважды два не было четыре!»
   Только такая молитва и есть настоящая молитва – от лица к лицу. Молиться всемирному духу, высшему существу, кантонскому, гегелевскому, очищенному, безобразному богу – невозможно и немыслимо.
   Но может ли даже личный, живой, образный бог сделать, чтобы дважды два не было четыре?
   Всякий верующий обязан ответить: может – и обязан убедить самого себя в этом.
   Но если разум его восстанет против такой бессмыслицы?
   Тут Шекспир придет ему на помощь: «Есть многое на свете, друг Горацио…» и т. д.
   А если ему станут возражать во имя истины, – ему стоит повторить знаменитый вопрос: «Что есть истина?»
   И потому: станем пить и веселиться – и молиться.

   Июнь, 1881

   Русский язык

   Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!

   Июнь, 1882

   Встреча

Сон
   Мне снилось: я шел по широкой голой степи, усеянной крупными угловатыми камнями, под черным, низким небом.
   Между камнями вилась тропинка… Я шел по ней, не зная сам куда и зачем…
   Вдруг передо мною на узкой черте тропинки появилось нечто вроде тонкого облачка… Я начал вглядываться: облачко стало женщиной, стройной и высокой, в белом платье, с узким светлым поясом вокруг стана. Она спешила прочь от меня проворными шагами.
   Я не видел ее лица, не видел даже ее волос: их закрывала волнистая ткань; но всё сердце мое устремилось вслед за нею. Она казалась мне прекрасной, дорогой и милой… Я непременно хотел догнать ее, хотел заглянуть в ее лицо… в ее глаза… О да! Я хотел увидеть, я должен был увидеть эти глаза.
   Однако как я ни спешил, она двигалась еще проворнее меня – и я не мог ее настигнуть.
   Но вот поперек тропинки показался плоский, широкий камень… Он преградил ей дорогу.
   Женщина остановилась перед ним… и я подбежал, дрожа от радости и ожидания, не без страха.
   Я ничего не промолвил… Но она тихо обернулась ко мне…
   И я все-таки не увидал ее глаз. Они были закрыты.
   Лицо ее было белое… белое, как ее одежда; обнаженные руки висели недвижно. Она вся словно окаменела; всем телом своим, каждой чертою лица своего эта женщина походила на мраморную статую.
   Медленно, не сгибаясь ни одним членом, отклонилась она назад и опустилась на ту плоскую плиту.
   И вот уже я лежу с ней рядом, лежу на спине, вытянутый весь, как надгробное изваяние, руки мои сложены молитвенно на груди, и чувствую я, что окаменел я тоже.
   Прошло несколько мгновений… Женщина вдруг приподнялась и пошла прочь.
   Я хотел броситься за нею, но я не мог пошевельнуться, не мог разжать сложенных рук – и только глядел ей вслед, с тоской несказанной.
   Тогда она внезапно обернулась – и я увидел светлые, лучистые глаза на живом подвижном лице. Она устремила их на меня и засмеялась одними устами… без звука. Встань, мол, и приди ко мне!
   Но я всё не мог пошевельнуться.
   Тогда она засмеялась еще раз и быстро удалилась, весело покачивая головою, на которой вдруг ярко заалел венок из маленьких роз.
   А я остался неподвижен и нем на могильной моей плите.

   Февраль, 1878

   Мне жаль…

   Мне жаль самого себя, других, всех людей, зверей, птиц… всего живущего.
   Мне жаль детей и стариков, несчастных и счастливых… счастливых более, чем несчастных.
   Мне жаль победоносных, торжествующих вождей, великих художников, мыслителей, поэтов.
   Мне жаль убийцы и его жертвы, безобразия и красоты, притесненных и притеснителей.
   Как мне освободиться от этой жалости? Она мне жить не дает… Она, да вот еще скука.
   О скука, скука, вся растворенная жалостью! Ниже спуститься человеку нельзя.
   Уж лучше бы я завидовал, право!
   Да я и завидую – камням.

   Февраль, 1878

   Проклятие

   Я читал байроновского «Манфреда»…
   Когда я дошел до того места, где дух женщины, погубленной Манфредом, произносит над ним свое таинственное заклинание, – я ощутил некоторый трепет.
   Помните: «Да будут без сна твои ночи, да вечно ощущает твоя злая душа мое незримое неотвязное присутствие, да станет она своим собственным адом»…
   Но тут мне вспомнилось иное… Однажды, в России, я был свидетелем ожесточенной распри между двумя крестьянами, отцом и сыном.
   Сын кончил тем, что нанес отцу нестерпимое оскорбление.
   – Прокляни его, Васильич, прокляни окаянного! – закричала жена старика.
   – Изволь, Петровна, – отвечал старик глухим голосом и широко перекрестился: – Пускай же и он дождется сына, который на глазах своей матери плюнет отцу в его седую бороду!
   Сын раскрыл было рот, да пошатнулся на ногах, позеленел в лице – и вышел вон.
   Это проклятие показалось мне ужаснее манфредовского.

   Февраль, 1878

   Близнецы

   Я видел спор двух близнецов. Как две капли воды походили они друг на друга всем: чертами лица, их выражением, цветом волос, ростом, складом тела и ненавидели друг друга непримиримо.
   Они одинаково корчились от ярости. Одинаково пылали близко друг на дружку надвинутые, до странности схожие лица; одинаково сверкали и грозились схожие глаза; те же самые бранные слова, произнесенные одинаковым голосом, вырывались из одинаково искривленных губ.
   Я не выдержал, взял одного за руку, подвел его к зеркалу и сказал ему:
   – Бранись уж лучше тут, перед этим зеркалом… Для тебя не будет никакой разницы… но мне-то не так будет жутко.

   Февраль, 1878

   Дрозд

I
   Я лежал на постели – но мне не спалось. Забота грызла меня; тяжелые, утомительно однообразные думы медленно проходили в уме моем, подобно сплошной цепи туманных облаков, безостановочно ползущих в ненастный день, по вершинам сырых холмов.
   Ах! я любил тогда безнадежной, горестной любовью, какою можно любить лишь под снегом и холодом годов, когда сердце, не затронутое жизнию, осталось… не молодым! нет… но ненужно и напрасно моложавым.
   Белесоватым пятном стоял передо мною призрак окна; все предметы в комнате смутно виднелись: они казались еще неподвижнее и тише в дымчатом полусвете раннего летнего утра. Я посмотрел на часы: было без четверти три часа. И за стенами дома чувствовалась та же неподвижность… И роса, целое море росы!
   А в этой росе, в саду, под самым моим окном уже пел, свистал, тюрюлюкал – немолчно, громко, самоуверенно – черный дрозд. Переливчатые звуки проникали в мою затихшую комнату, наполняли ее всю, наполняли мой слух, мою голову, отягченную сухостью бессонницы, горечью болезненных дум.
   Они дышали вечностью, эти звуки – всею свежестью, всем равнодушием, всею силою вечности. Голос самой природы слышался мне в них, тот красивый, бессознательный голос, который никогда не начинался – и не кончится никогда.
   Он пел, он распевал самоуверенно, этот черный дрозд; он знал, что скоро, обычной чередою, блеснет неизменное солнце; в его песни не было ничего своего, личного; он был тот же самый черный дрозд, который тысячу лет тому назад приветствовал то же самое солнце и будет его приветствовать через другие тысячи лет, когда то, что останется от меня, быть может, будет вертеться незримыми пылинками вокруг его живого звонкого тела, в воздушной струе, потрясенной его пением.
   И я, бедный, смешной, влюбленный, личный человек, говорю тебе: спасибо, маленькая птица, спасибо твоей сильной и вольной песенке, так неожиданно зазвеневшей под моим окном в тот невеселый час.
   Она не утешила меня – да я и не искал утешения… Но глаза мои омочились слезами, и шевельнулось в груди, приподнялось на миг недвижное, мертвое бремя. Ах! и то существо – не так же ли оно молодо и свеже, как твои ликующие звуки, передрассветный певец!
   Да и стоит ли горевать, и томиться, и думать о самом себе, когда уже кругом, со всех сторон разлиты те холодные волны, которые не сегодня – завтра увлекут меня в безбрежный океан?
   Слезы лились… а мой милый черный дрозд продолжал, как ни в чем не бывало, свою безучастную, свою счастливую, свою вечную песнь!
   О, какие слезы на разгоревшихся щеках моих осветило взошедшее наконец солнце!
   Но днем я улыбался по-прежнему.

   8 июля 1877
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация