А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Копье Судьбы" (страница 14)

   Володя кивнул. Рана есть – крови почти нет – значит, была нанесена в последнюю очередь.
   – А что по орудию убийства? – Следователь покосился на лежащий возле компьютера пакетик с арахисом. Есть, как всегда, хотелось зверски.
   – Я ж говорю, угощайся, – заметив его взгляд, улыбнулась Наталия. – По орудию, вот, нашла. Установленная морфология колото-резаных ран (форма, размеры, наличие повреждений костей по ходу раневых каналов, форма обушковых концов по данным медико-криминалистического исследования) допускает возможность причинения всех колото-резаных ран одним колюще-режущим орудием, имеющим лезвие и обушок и обладающим большой прочностью. Каких-либо частных (индивидуальных) признаков травмировавшего орудия в повреждениях не отразилось.
   – То есть обычный нож? – уточнил Седов, выбрасывая пустой пакетик. – А большой?
   – Длина лезвия не превышала, думаю, тринадцати сантиметров. На трупе нет ни одного раневого канала глубже двенадцати сантиметров, так что длина была примерно такой. Видишь, – Наталия нагнулась под стол, отключила системный блок, – никакой мистики. А ты дразнишься: ведьма, ведьма. Наверное, про внешность – это ты для красного словца. А на самом деле характер имеешь в виду.
   Володя усмехнулся, вспомнив, как истерично метался по кабинету Сатыков, получив подготовленную Наталией экспертизу. Ну да, в каком-то смысле сосед дал маху – труп со множественными ножевыми ранениями, а он спрашивает, есть ли причинно-следственная связь между этими повреждениями и смертью потерпевшего. Ух, Наталия разбушевалась, выдала на орехи, как полагается.
   – Опасность для жизни реализовалась наступлением смерти, – чуть ли не плача, читал Сатыков. – Определение философских категорий причинно-следственных связей не входит в компетенцию судебно-медицинского эксперта.
   Так что это еще вопрос – кто над кем издевается…
   – Я тебе через два дня экспертизу пришлю, когда анализы будут готовы. И тогда отпишусь полностью, писанины в таких случаях – выше крыши… – Наталия нервно затеребила рукав синей пижамы. – Хуже изрезанных трупов только падение с высоты.
   – Хуже изрезанных трупов нет ничего, – вздохнул Седов, поднимаясь со стула. – Я у тебя знаешь почему столько времени торчу? Потому что у меня никаких идей по этому поводу, никаких ниточек. И еще: изгаляйся сколько душе угодно – мне страшно. Место происшествия – это всегда приятного мало. Когда столько кровищи – особенно мрачно. А еще у меня вчера там, в гостинице, что-то вроде обонятельных галлюцинаций было. И не только у меня, понятые тоже носы заткнули. В гостинице воняло разложившимся трупом. Не кровью, а гнилью. Вот как если человек в квартире с закрытыми окнами в жару помрет, да еще несколько дней полежит. Впрочем, не мне тебе объяснять… Воняло жутчайше, невыносимо. Окна открывали, кондишен включали – ничего не помогало. Источник запаха, конечно, непонятен. Воняет и воняет. Причем… не знаю, привыкла ты или нет… Но у меня от этого запаха мороз по коже. Словно бы смерть так пахнет. А потом вдруг все прекратилось. Так же неожиданно, как и началось…
   Наталия постучала согнутым пальцем по лбу, вытащила сигарету из лежащей на столе пачки.
   – Массовые галлюцинации тоже бывают. Лови, Седов, своего черта – и срочно в отпуск. – Она затянулась, выпустила дым. Потом сделала еще затяжку, и…
   Тлеющий кругляшок вдруг погас.
   – Твою мать! Ты видел? Видишь! Володя, что это было?!
   Следователь хмыкнул:
   – Массовые галлюцинации.
   Но, закрыв за собой дверь кабинета эксперта, быстро перекрестился и прочитал «Отче наш».
* * *
   Двигающиеся по соседней полосе грязно-белые «Жигули» истошно засигналили.
   Лика Вронская вывернула руль, отводя опасно вильнувший влево «фордик».
   И, конечно, закон бутерброда. Красный свет. Предательски оставляющий наедине с едва не отшлифованным авто…
   На пассажирском сиденье «Жигулей» стояли какие-то саженцы, загораживали обзор. Но все же желание высказаться оказалось сильнее. Мужик дотянулся до ручки, опустил стекло и прокричал:
   – Ты бы лучше на дорогу смотрела! Мартышка с гранатой! Ты мне чуть бок не зацепила!
   – Извините. Действительно, моя вина. – Лика Вронская растерянно улыбнулась. – Я такая неловкая.
   Обиженный водитель явно собирался сказать что-то еще, но его прервало начавшееся впереди движение.
   Он лихо нажал на газ, потом, конечно, пришлось резко тормозить.
   – Так тебе и надо, – проследив за его маневром, прошептала Вронская. – Прости, «фордик», я тебя и правда чуть не тюкнула. Давай-ка мы от греха подальше на следующем перекрестке переложим субноут Ганса на заднее сиденье. А то я все время на него смотрю. А не на дорогу, мужичок прав!
   Она убрала компьютер подальше, но мысли все равно то и дело возвращались к миниатюрной мощной игрушке.
   Умная, но крошечная. Текст набирать неудобно, пальцы, привыкшие к стандартной ноутбуковской клавиатуре, вряд ли быстро забегают по небольшим кнопкам. Маленький экран – это компактно. Но и вредно для глаз.
   Одним словом, вещь красивая, но не очень-то подходящая для писательских целей.
   Однако как же ее хочется! Даже несмотря на то, что стоит такая кроха в хорошей комплектации вдвое дороже приличного ноута.
   – Впрочем, знаешь, «фордик», лучше думать о компьютере, чем…
   Вронская застонала, вспомнив вчерашнюю историю с убийством Ганса.
   Перед глазами появился залитый кровью номер, распластанные тела. К горлу подкатила тошнота, в глазах задрожали слезы.
   – Включим музыку, – решила Лика и поставила максимальную громкость. – Да, я слышу, машинка, тебе не нравится, у тебя даже под капотом звенит. Но я не могу себе позволить думать о том, что произошло. Надо как-то выбить из себя воспоминания, хотя бы и звуком. Вчера я, конечно, перенервничала. Потом мне показалось, что молока стало меньше и Даринка не наелась. Сегодня, особенно когда сцеживала, та же беда. Терпи, «фордик», ради моей дочи. Никакие смеси не заменят грудного вскармливания. Поэтому мы будем с тобой слушать музыку. И думать о чем-нибудь хорошем. Или смешном. Помнишь Пашку[28]? Сейчас мне так смешно вспоминать, как я рыдала из-за того, что мы расстались. А в сущности, я должна быть благодарна его любовнице. Если бы не она – не было бы дочки, не было бы потрясающего романа с ее папой. «Фордик», все-таки права народная мудрость: все, что ни делается, – к лучшему.
   Болтовня с машиной помогла скоротать время в небольшой пробке. Перед тем как подняться в офис к бывшему бойфренду, Вронская позвонила Светлане. И, услышав, что с доченькой все в полном порядке, захватила сумку с компьютером и выскользнула из безмятежно-голубого «фордика».
   За Пашин офис – Лика восхищенно осмотрела футуристическое стеклянное здание тетраэдной формы – можно только порадоваться. Броский дизайн, удобное расположение – центр, но не с самым интенсивным движением.
   Лике нравилось все: просторный холл, бесшумный лифт, чистые непрокуренные коридоры с развешанными по стенам дипломами и фотографиями. Открывая массивную начальственную дверь Пашиного кабинета, она собиралась разразиться восторгами. И запнулась.
   Пашка, бывший парень, нежность мешает дышать, распухшие от поцелуев губы. Он – самый лучший, самый любимый… Был.
   А теперь вот это, что-то невообразимое, в кресле.
   Нестыковка…
   Паша никогда не был тонким, звонким и худым. Но пара лишних килограммов в области талии совершенно его не портили.
   «Я люблю жизнь, шашлык, работу. И себя со всеми своими недостатками, – мог бы признаться Пашин пузик. – И лучше гедонизм, чем скудное подтухшее прораще€нное зерно на ужин, разве нет?»
   Теперь Пашка стал огромным, необъятным и… стопроцентно одиноким.
   Где его прежние глаза, блестящие, живые? Что это за щечки-хомячочки? Подбородки лучше не считать, чтобы не расстраиваться.
   Потухший. Выключенный. Перегоревший.
   Исключительно сумеречные ассоциации, увы.
   Интересно, он помнит, что такое секс? Теперь невозможно заподозрить в Паше темпераментного любовника. А ведь в свое время даже кровать сломалась во время особенно страстного отдыха…
   Ну надо же, как жизнь заматросила бывшего мачо. Теперь, может, Пашка и рад был бы залечь в уютное милое семейное болото – да только кто его пустит…
   Всполохи злорадства в собственном сознании Вронскую расстроили.
   «Лучшая реакция на боль и обиду – прощение, – думала Лика, очень рассчитывая, что за ее улыбкой не видно ужаса, вызванного нынешней Пашиной внешностью, – потому что прощение – это душ, генеральная уборка. Мусора больше нет, можно начинать жить, прошлое уходит, освобождая место, энергию, пространство для будущего. Месть и обида – это как заевший диск, гоняющий одну и ту же мелодию. А сколько дисков можно было бы прослушать за это время?»
   – У тебя, говорят, ребенок? – поинтересовался Паша, расстегивая «молнию» сумки субноута. – Замуж вышла? Мои поздравления!
   Вронская бодро отрапортовала:
   – Ребенок есть, мужа нет.
   – Естественно, я всегда подозревал, что, кроме работы…
   Он с досадой закусил губу и замолчал.
   А вот пальцы Пашкины остались прежними, отметила Лика. Длинные, изящные, аристократические. Почему бы кому-нибудь ими не очароваться?… Пусть бы Пашку кто-нибудь усыновил. Все-таки нет сил смотреть в его несчастные глаза. Оказывается, бывшие бойфренды в полностью чужих людей так и не превращаются, за них все равно невольно переживаешь…
   Пароль на компьютере слетел за полминуты, пароль почты – за две.
   – Какие именно письма тебя интересуют? – Паша потер пальцем переносицу. – Немецкий язык, судя по всему. Ничего не понимаю, только одно имя адресатов, похоже, русское. Юрий Костенко. Сейчас, сейчас… Да! Они переписывались по-русски!
   – Отлично. – Лика засунула руки в карманы брюк и заходила по кабинету. – Скопируй все письма в один файл, пожалуйста. И входящие, и исходящие.
   Она не удержалась, бросила украдкой взгляд на свое отражение в стеклянной дверце шкафа. Черный костюмчик сидит почти идеально, розовая блузка чуть скрадывает тусклость лица. Хронический недосып, вечный спутник материнства.
   И кокетство, похоже, тоже вечно – даже если практического смысла в нем нет никакого.
   – Сделано. – Паша достал из компьютера флэшку, протянул Лике. – Файл называется «письма Костенко». Но в принципе ты и сама теперь можешь залезть в почту на этом компьютере, паролей больше нет. Если вдруг – хотя это маловероятно – все же появятся глюки, звони.
   – Ох, нет. – Лика прошмыгнула мимо Паши, плюхнулась в кресло. – Я хочу сейчас все почитать, не дотерплю до дома, а в компе, кажется, батарея разряжена. Я быстро!
   Паша пожал плечами:
   – По мне – так хоть весь день тут сиди. Я очень рад тебя видеть.
   – Тоже рада, – соврала Лика, испытав привычный в таких ситуациях укол совести. Но не рубить же правду-матку, человек расстроится. – Спасибо, что ты меня выручил, я бы…
   Закончить фразу она позабыла.
   Переписка Вассермана и Костенко касалась такой любопытной темы…
* * *
   – Вы к кому? В третью палату? Нет, к Екатерине Некрасовой нельзя, – буркнула медсестра, откладывая журнал. А потом, разглядев Игоря, приосанилась, кокетливо захлопала ресничками. – Вы – муж? Да, тяжело, когда такое с близкими происходит…
   – Не муж, – скорее выдохнул, чем сказал, Игорь.
   Похороны отца. Это и свои похороны. Так, как раньше, уже не будет.
   Все изменилось.
   И с этим придется учиться жить.
   Потом.
   Когда перестанут болеть глаза, горло, голова, живот, все, что только есть в теле. Включая еще не удравшую душу.
   Пока же сил просто нет.
   – Тогда, наверное, вы друг ее. Видно, что переживаете сильно, – щебетала девушка.
   На ее миловидном личике с судорожной быстротой менялись маски.
   Настоящее лицо-хамелеон.
   Роковая женщина, выразительный взгляд чуть прищуренных глаз; сочувствующая сестра, глубокий вздох, скорбная складочка на переносице; сексуальная хулиганка, язычок облизывает губку.
   Последнее Игоря окончательно доконало.
   Опасаясь сорваться в двух шагах от причины многолетней фрустрации[29], он стал импровизировать, врать, говорить все, что только в голову придет.
   – Я врач-психотерапевт. Мы с Катей пока лично незнакомы, но я знаю ее мужа. Давайте поступим так. Я поговорю с Некрасовой, а потом вы мне оставите свой номер телефона, и я приглашу вас как-нибудь на чашечку кофе.
   – Лучше вы мне телефон продиктуйте! – Медсестра деловито отделила от блока листок, схватила ручку. – А то вдруг вы мой номер потеряете, и все такое.
   И – новая маска – или не маска? Салют, распускающийся бутон. Радость. Лицо девушки становится почти прекрасным.
   Продиктовав свой телефон, Игорь пошел по коридору.
   К ней.
   Эта встреча представлялась миллион раз. Случайное столкновение тележек в супермаркете, соседние столики в кафе, отдых в одном отеле.
   Но чтобы вот так – сначала в кабинете следователя, теперь в больнице…
   Хотя… кто ж о таком антураже мечтает, не романтично.
   Многократно представляемых счастья, неописуемого восторга, полета – ничего этого при встрече с ней тоже не произошло.
   Потому что то, что произошло до их встречи, все выжгло напалмом горя.
   Обмен ее на папочкину жизнь. Запросто. Легко. Жаль, что невозможно. Пусть бы она оставалась в мире фантазий, вечной молодости, загорелой кожи и сигаретного дыма. Впрочем, она и теперь очень смуглая. И, как ни странно, время не поцарапало ее лицо, на оливковой коже ни единой морщинки. Наверное, иконы не стареют.
   Катя, Екатерина. Ей подходит это имя. Тоненькая, подтянутая. И очень высокая, выше, чем в памяти. Взгляд светло-карих глаз стал жестким – у девочки обозначился характер. Такие волосы обрезала – море же было, волнистое, пепельное. Вот дура адвокатская.
   Не видеть бы ее.
   Вообще никого бы не видеть.
   Контролировать свои слезы и агрессию не получается. Для личной терапии пока не время. Закрыться бы и пережить, привыкнуть к пустоте, к боли.
   Почему мы так равнодушны к своим близким? Отмахиваемся от них, как от надоедливых мух, заполняем строчки еженедельника своими делами и чужими проблемами, но никогда – хоть какой-нибудь мелочью, необходимой для родных?
   А потом вдруг все – поздно и бессмысленно. Любимому близкому человеку больше ничего уже не надо и никогда не будет надо. В восковом лице и застывшем теле нет жизни. И вот тогда совесть хватает плетку и начинает хлестать. Только хочется, чтобы было еще больнее, до беспамятства. Чтобы забыть о смерти, о своем равнодушии-убийце, обо всем.
   Но забыть не получается.
   Вопросы, вопросы…
   Что произошло с папой? Кто ворвался в его квартиру? Следователь ничего не говорит, хорошо хоть, что не посылает. Вчера сказал, что немца убили, а рядом нашли Катю без сознания.
   Вдруг она что-то знает? Может, у нее получится выяснить, зачем гость приходил к отцу?
   – Игорь, – медсестра осторожно тронула его за плечо, – во-первых, это не третья палата, где лежит Некрасова. Во-вторых, вы почему-то стоите возле этой двери уже пятнадцать минут. С вами все в порядке?
   – Да, спасибо. Я просто обдумываю методы терапии, – пробормотал он. И, к своему собственному удивлению, внимательно оглядел туфли, джинсы, свитер.
   Одежда и обувь оказались чистыми и опрятными. Незаметная верная Ольга – она не оставляет его наедине с болью.
   Немыслимо! Думать об Оле, открывая дверь в ее палату!
   Игорь вошел внутрь и замер. Страх заморозил даже кончики ногтей – Катя стоит на подоконнике. Взлохмаченные волосы, закатанные выше колен пижамные штаны, наклоненное вперед туловище, еще секунда, и…
   Она обернулась на шум открывшейся двери.
   – Привет! Надеюсь, вы не врач? Мораль читать не будете? Знаете, из этого окна запросто можно выпрыгнуть, невысоко.
   Мягкое теплое облегчение окутывает приятным облаком.
   Совсем голову потерял, отделение-то на первом этаже, ничего с Катей не случится.
   Впрочем, она, конечно, сумасшедшая. Это еще пятнадцать лет назад было понятно.
   – Я – в каком-то смысле врач.
   – Хм… я вижу, что вы не врете, но что-то здесь не так.
   – Вы видите?
   – Не придирайтесь к словам. – Она спрыгнула с подоконника и уселась на кровать. – И вообще, слова ничего не значат. Ими можно жонглировать как угодно.
   Пальцы на ее ногах покрыты красным лаком. Красиво. А на руках… – Игорь скосил глаза – ногти не накрашены.
   Оля красит ногти? Или нет?
   «Что за бред, я совсем спятил, – разозлился он, пытаясь прекратить разглядывать Катю. – Надо сформулировать вопросы. Что она обо мне подумает? В конце концов, я пришел по делу, и сейчас не время, и вообще никогда не время, ничего не нужно, и…»
   Но эта женщина катастрофически напоминала смерч, воронку, трясину. Что-то стремительное, засасывающее, подчиняющее.
   Время опять замерло.
   Игорю казалось, что уже сто лет он смотрит на лохматые светлые волосы, красивые, четко очерченные губы. Капелька-жемчужинка на практически незаметной цепочке, и красные ноготки, и худенькие тонкие коленки.
   – Вы на машине, доктор?
   На красивом лице появилась странная улыбка. Неискренняя, натянутая.
   – Отлично. Вы мне поможете. Сейчас вы выйдете из палаты и подъедете вон к тем кустикам. Смотрите же! – Катя вскочила с кровати, схватила Игоря за рукав, подтащила к окну. – Кусты возле скамейки. Видите? Подъезжаете туда и ждете. Я быстро выскакиваю из окна, и мы уезжаем в голубые дали. Или розовые. Или еще какие-нибудь. Только не белые. Я не могу здесь быть больше, не могу! Эти белые стены, мне все время кажется, что они вот-вот покроются кровью. И еще белый костюм… мне не в чем сбежать, он испорчен, весь в крови. И Алексу уже не позвонить, и Лешке тоже, они так похожи, невыносимо.
   Ей плохо.
   У нее стресс, и нужна помощь.
   Сейчас, потерпи, любимая. Ведь есть полный карман успокоительных таблеток, и о твоем состоянии известно все, и о том, как с ним справиться, потерпи, послушай, все будет хорошо…
   Игорь собирался разразиться соответствующей речью – успокаивающей, купирующей острое состояние. Возможно, помог бы легкий гипноз или…
   У Кати оказалась своя точка зрения на то, чем теперь следует заняться.
   Ее рука на «молнии» джинсов повергла Игоря в ступор.
   – Нельзя. – Он отшатнулся, чуть не вывалился в окно. – Нельзя, потому что…
   Потому что у каждого мужчины есть потребность в обожествлении женщины. Душа – сакральное понятие, и именно женское.
   Но осознание потребностей души, забота о ней, самопознание и развитие, открывание новых духовных и интеллектуальных горизонтов – все это слишком сложно для коррекции поведенческих установок. С архетипами вообще не так-то просто поспорить. Куда ни кинь – везде мифы, стереотипы. В том числе и романтическая любовь. Хотя любовь в традиционном человеческом понимании не означает любовь, это – влюбленность. Человек, соответствующий критериям идеала, помогает переживать всю полноту чувств, наполняет невероятной энергией. Более того, со стороны испытывающего влюбленность объекта подсознательно выдвигается требование, чтобы субъект чувств постоянно вызывал бурю этих волнений-томлений. Хотя они, конечно же, являются не любовью, а переплетением идеалов, реакций и эмоций, которые в конечном итоге сужают угол зрения и способность адекватно оценивать ситуацию. Знакомо: «Ах, где были мои глаза, как я могла полюбить этого мерзавца?» Или: «Надо же было быть таким идиотом, чтобы увлечься этой стервой?» В общем, нет того, что люди считают «любовью». Это стресс, невроз, психически и психологически нестабильное состояние. Но любовь – запретный плод, сладкий овощ. Ее нет, однако без нее тем не менее – никуда. И – чтобы подольше, желательно навсегда, на веки вечные. А как сделать подольше? Женщинам проще, с их фантазией, воображением. У мужчин все несколько по-другому. Им нужна прекрасная дама. Даме можно поклоняться, совершать в ее честь подвиги, посвящать стихи и песни. Чем дама недоступнее – тем больший накал эмоций она вызывает, тем дольше длится так называемая любовь. Для дамы можно делать все, любой каприз. Кроме одного. С прекрасной дамой не ложатся в постель. Ее можно хотеть, но нельзя трогать. Сексуальные отношения превращают божество, превращают больше, чем женщину, в самую обычную самку. Вот так все просто в мужском сознании. Есть секс – все, больше нет богини. Покоренная женщина для мужского сознания – это уже совершенно другой статус.
   Оказывается, невозможно допустить, чтобы Катя спустилась со своего пьедестала. Она там так хорошо и долго красовалась.
   Пусть от легкого прикосновения ее пальцев в джинсах столбняк. Хочется обнять ее за хрупкие плечи, поцеловать мучительно вожделенные губы. Но эти вырвавшиеся слова, неконтролируемая попытка бегства – они все показали, продемонстрировали.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация