А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Копье Судьбы" (страница 11)

   Глава 5

Мюнхен, Бергхоф, 1932–1938 годы; Ева Браун
   В спальне Адольфа Гитлера, как и обычно, раздавалось только тихое повизгивание Блонди, любимой овчарки фюрера. Ее хозяин никогда не храпел. Наоборот, во сне дыхание фюрера замедлялось и становилось едва слышным. Он не храпел, но вегетарианская еда провоцировала метеоризм, и врачи за долгие годы лечения так и не смогли избавить Гитлера от его проявлений. Поэтому, возможно, фюрер и предпочитал, чтобы по ночам в спальне находилась лишь верная собака. Вряд ли ей доставляли неудобство газы, освобождающиеся из пищеварительного тракта хозяина.
   Блонди повизгивала и, видимо, безмятежно спала.
   Ева Браун оторвалась от стены, разделявшей ее кокетливую спаленку с обитой светлым ситцем мебелью от аскетичных, напоминавших казарму покоев Гитлера. Положила на постель стакан, через который прислушивалась к происходящему в комнате Ади, и с волнением посмотрела на часы.
   Половина третьего.
   Собака съела большой кусок мяса, щедро нафаршированный слабительным, около одиннадцати.
   После ужина Ади, расположившись на диване, рассуждал на свою любимую в последнее время тему – об аншлюсе Австрии, укрепившем рейх. Рядом с ним сидела красивая, но противная, словно дохлая крыса, Магда Геббельс, как всегда преданно глядящая фюреру в рот. А Блонди, пару раз ткнувшись хозяину в колени и не получив привычное число поглаживаний по морде, спине и за ушами, обиженно потрусила к столу. И, тяжело вздохнув, с тоской осмотрелась по сторонам.
   Протянутая рука Евы вначале не вызвала у нее никакого энтузиазма.
   Ага, читалось на темной, с рыжими подпалинами, узкой морде собаки, с чего бы эта девица подлизываться вздумала? Добрая нашлась! А сама сидит рядом с хозяином и вечерами у него пропадает, и хозяин тогда выгоняет Блонди за дверь. А еще завела двух все время тявкающих скотчтерьеров, Негуса и Штази. Придурки какие-то, а не собаки, постоянно орут как резаные, смотреть на них противно. Но самый лучший человек в сером кителе и фуражке нет-нет, да и погладит мерзких шавок, и тогда Блонди вынуждена лететь к хозяину и тыкаться мордой в его руки. Чтобы хозяин вспомнил: ведь это Блонди – его собака, и только ее он должен ласкать.
   И вот, значит, эта воровка, подруга хозяина, решила подлизаться.
   Руку протянула, ты смотри на нее.
   Но в руке – мясо. МЯСО! Ох, какой большой румяный кусок жаркого. Жирненький… И пахнет, как он пахнет. Рехнуться от такого аромата можно. Слопать мясо, что ли? Конечно, приятнее было бы, если бы хозяин угостил. Но он все говорит, говорит. И даже за ушами не погладит.
   А вот сейчас как возьму назло ему!
   И Блонди, пофыркивая от нетерпения, съела мясо, вильнула хвостом, благодарно лизнула Евины пальцы.
   Это было в одиннадцать вечера.
   Сейчас уже почти три ночи. Но почему, почему слабительное не действует?
   «Если он не выведет собаку – все пропало, – с отчаянием подумала Ева, снова прикладывая к стене спальни стакан. – Завтра копье Лонгина увезут в Нюрнберг, в музей нацистской партии. И мне больше никогда не представится возможность его получить…»
   …Фюрер скорбел по племяннице ровно три недели. В начале четвертой он распорядился, чтобы в резиденцию привезли Еву, и…
   – Раздевайся, – коротко бросил он и исчез в ванной.
   К щекам жарко прихлынула кровь.
   Ева растерянно посмотрела на закрытую дверь ванной комнаты, из-за которой доносилось журчание воды. Потом глянула в окно: там, подпирая тяжелое сумрачное небо, дыбились горные склоны, засыпанные снегом.
   Но умиротворяющий пейзаж вызвал лишь еще большее волнение и оцепенение. Страх. И даже какая-то обида появилась в сердце: быстро же он забыл Гели. Темноволосой девушки больше нет и не будет, а тот, кто говорил ей о любви, всего через три недели просит другую: «Раздевайся!»
   Ева ожидала от фюрера чего угодно: мрачного, подавленного настроения, может, даже и слез. Или упреков по поводу того самого письма, которое нашла в кармане его плаща Гели.
   А тут выясняется: пригласили для этого.
   Не то чтобы она никогда не думала о том, как это случится. Мечтала, представляла. Решила, что и без свадьбы все позволит. Он же честный человек, не сможет потом не жениться. А раз так, то это может свадьбе даже способствовать, сделает путь к алтарю куда короче. Ой, какая у них красивая будет свадьба! Про нее напишут все газеты!
   Ева была готова.
   Она даже в глубине души этого ждала.
   Но вот теперь, когда все должно было случиться, ей вдруг стало так тошно. И даже любовь, огромная, болезненная, мучительная любовь куда-то исчезла. Еще вчера казалось: все, что угодно, снести можно, лишь бы видеть его горящие непонятным светом глаза. И вот – он рядом, а будет еще ближе. Но – досада и страх, вот и все, что осталось в сердце.
   «А что, если сбежать? – подумала Ева, начиная тем не менее расстегивать теплую шерстяную кофточку. Светло-серый цвет ее необычайно подходил к голубым глазам, добавляя им глубины и твердости. – И все равно, что любила, что ждала и страдала. Сбегу, исчезну! Или это просто страх? – Она сняла кофту, сбросила серую зауженную юбку и стала расстегивать чулочный пояс. – Как некстати он решился, и похудеть не получилось. Живот вон как выступает, совсем некрасиво».
   Ади.
   Влажный, прохладный. Но какой-то мягкий. Лежит рядом, обнимает – а кажется, будто с ног до головы сырым тестом облили.
   Как странно он пахнет, сладковато-кисло. Едва уловимый, но тошнотворный запах.
   Первый поцелуй. Не легкое касание щеки, как раньше. Теперь – в губы. Влажная, чуть воняющая улитка вползает в рот.
   Поцеловал грудь. Усы щекочут, мокро. Неприятно.
   Про вторую грудь забыл. Хорошо.
   Голова кружится. Тяжело все время живот втягивать. А если не втягивать, животик станет выступать, толстый, ужасно толстый.
   Он стал разводить ее ноги, и Ева не выдержала, прекратила томно постанывать и глянула на Адольфа в щелочку между ресницами.
   Глянула – и тут же зажмурилась. Плечи все в каких-то бурых пятнах, а на макушке лысина. Всегда зачесанная прядь волос упала, и стала видна проплешина, бело-розовая блестящая кожа. Ужасно…
   И все же она любит его?
   Или придумала сама себе эту любовь, потому что за стойкой в ателье Гофмана было скучно?
   Как же можно его любить, если он весь в морщинах, в бурой россыпи пятен, да еще и с лысиной!
   Пусть Отто не такой известный и у него нет телохранителей, но его губы пахнут медом, и, когда обнимаешь парня, по крайней мере, хотя бы не кажется, что в тесто руками угодила.
   Резкая боль оборвала мысли.
   Когда она прекратилась и Ева почувствовала, как то самое, твердое и мучившее, выскользнуло из нее, фюрер едва слышно пробормотал:
   – Гели.
   А потом сразу же закашлялся:
   – Ге-ге, кхе-кхе.
   Но все равно хотелось плакать, и не только потому, что живот, развороченный и порванный, нестерпимо болел. Ева все услышала. И все поняла. Жалкая уловка любовника лишь подлила масла в огонь.
   – Мы поужинаем, – довольно пробормотал фюрер в ее шею. – А потом я распоряжусь, чтобы тебя отвезли домой. У меня завтра много выступлений, я хочу подготовиться и как следует отдохнуть. Лучший сын немецкого народа должен всего себя отдавать на благо Германии.
   Несмотря на вскипающие слезы обиды, Ева чуть не удержалась от хохота.
   Лучший сын Германии! Если этот – лучший, то как выглядит худший? Лучший нашелся, ну-ну! Надо же, какого высокого он о себе мнения, этот толстый, расползшийся старикашка. Непонятно только, почему его все слушаются, подчиняются, толпами ходят на митинги, где фюрер, брызгая слюной и размахивая руками, произносит свои занудные речи…
   У него было одно выступление.
   Потом другое.
   И сто двадцать пятое.
   Ева просматривала газеты: Адольф Гитлер приезжал куда угодно, только не в Мюнхен.
   Какое счастье! Не надо ей этой улитки в своем рту, горячего кола между ног и имени другой вместо благодарности за подаренную невинность.
   Жаль, что это произошло. Конечно, Отто или какой-нибудь другой парень, за которого она выйдет замуж, не будет в восторге от того, что супруга не является девственницей. Но ничего – как-нибудь всегда можно выкрутиться. И сейчас на такие вещи смотрят куда спокойнее, все-таки не старые времена на дворе. Ильзе рассказывала, что у нее с мужем тоже все после помолвки, еще до свадьбы случилось…
   Фюрер передавал при случае конфеты, скромные букеты, небольшие сувениры. Гофман возбужденно потирал руки. А Ева думала, что все между ней и Ади кончено. Что она ему при встрече честно признается: прошла любовь, и поделать ничего уже нельзя.
   – Нацисткая подстилка! Дешевая шлюха! Тебе место в публичном доме!
   Отец кричал больше часа. Хлестал ее по щекам, вцепился в волосы.
   Не мог не кричать. Большей обиды, более сильного оскорбления ему нанести было невозможно…
   Папа всегда повторял: «Пока мои дочери не выйдут замуж – я должен следить за ними. Я отвечаю перед их избранниками. Мои дочери должны быть честными и порядочными девушками».
   И вот – узнал.
   Разумеется, истерика.
   – Ты не знаешь, с кем ты связалась! Это мразь, чудовище, исчадие ада! – с красным лицом орал он. – И ему ты отдала свою чистоту! И дело не в том, что ты теперь замуж не выйдешь! Ты запятнала себя, погубила!
   Потом он устал. И швырнул в лицо анонимное письмо, в котором говорилось: Ева Браун и Адольф Гитлер были близки во время последнего приезда фюрера в Хаус Вахенфельд.
   Обижаться на автора письма Ева не стала. Мать Гели, экономка в резиденции, она готовила им еду, стелила постель, а потом, должно быть, напряженно прислушивалась к тому, что происходит. Она была в домике для прислуги, как распорядился Ади? Или пробралась под дверь спальни? А в общем, какая разница. Она отомстила за свою дочь.
   Прошла неделя после получения того письма. Гнев Фритца не стихал.
   – Подстилка, – цедил сквозь зубы отец, стоило Еве лишь на четверть часа задержаться после работы. – Ого, какой у тебя аппетит! Еще бы, столько по мужикам шляться!
   И это – за ужином; мама, Гретль, Ильзе с мужем, все в сборе, все слышат.
   – Опять ты вырядилась, словно шлюха!
   А новое платье, которое вот так «одобрил» папа, было строгим, длинным, с наглухо закрытой грудью.
   Отец никак не мог успокоиться. В голубых глазах его леденела тоска, лицо стало совсем серым, потухшим.
   – Поговори с Гитлером, пусть женится на тебе, – советовали мама и Гретль. – Если уж так случилось. Он должен!
   Но Ади считал, что он никому ничего не должен.
   Какая свадьба! Не удосужился хотя бы записку с приветствием написать! Ева передала ему через Гофмана десятки писем с просьбой встретиться и поговорить. И не получила ни одного ответа.
   Чем больше времени проходило после той поездки в занесенный снегом домик в горах – тем больше сходил с ума отец. И постепенно Еве начинало казаться, что она отдала Ади действительно очень много. И ничего не получила взамен, и исправить ничего уже нельзя. Хорошего было так мало – но вот и оно закончилось. А раз так – то зачем жить? Чтобы слышать папино ворчание, вздохи Гофмана, беспомощные неубедительные утешения мамы и сестричек?
   А больше ведь нет ничего, кроме этих упреков и одиночества. Одиночества! Даже рядом с Отто, счастливым, радостным, становится только тоскливее. Потому что его сияющие глаза и улыбка напоминают о том, что радоваться такой беззаботной радостью у нее самой уже не получается, никогда больше не получится…
   Папин пистолет лежал в ящике, который никогда не закрывался. Родители пошли в кино, Гретль убежала на танцы, и…
   Ева не боялась. Была как в тумане, понимая, что вот-вот все свершится. Надо только выждать полчаса, а лучше час. Чтобы убедиться: родные точно ушли, не вернутся.
   Достав пистолет, она на секунду задумалась. Прошептала:
   – В голову надежно. Но, должно быть, некрасиво. В живот? А если не выйдет?…
   Ответ нашелся.
   Шея.
   Белоснежная теплая шейка, по ней бежит жизнь, уязвимое нежное место. А в гробу рану так легко прикрыть кружевным воротничком или шарфом.
   «Боль от выстрела напоминает пекучий ожог, – мелькнуло в угасающем сознании Евы. – Горячо, очень горячо…»
   – Ева, малышка, что ты наделала? Глупенькая моя девочка. Как я виноват перед тобой!
   В темноте почему-то звучит голос Ади. И еще пахнет свежими влажными розами.
   Очень хочется открыть глаза. Попросить, чтобы принесли зеркало, и посмотреть на шею.
   «Похоже, я жива, и у меня галлюцинации, – решила Ева, чувствуя, как под тугой повязкой начинает жарко разгораться костер боли. – Меня преследует голос Ади. Да, точно, я ведь слышу его четко. Неужели я и правда люблю фюрера? Мутится в голове».
   – На войне, Ева, страшно мне не было. Знаешь, теперь совершенно не понимаю, почему сердце мое не ведало страха. И даже когда я чуть не погиб от отравления горчичным газом…
   Галлюцинации не проходили.
   Глаза не открывались. Веки и ресницы казались тяжелыми, неподъемными, навсегда приросшими к коже плотными полосками свинца.
   Оставалось только слушать негромкий, звучащий у уха знакомый голос.
   Этот бред с голосом Ади говорил, не умолкая. Про друзей детства и голод юности, про свои мечты стать художником, про партию.
   Самым интересным был рассказ про копье Лонгина. Рядом с которым вдруг явился странный господин и сказал, что его копье исполняет любые желания, нужна лишь самая малость.
   Впервые после произошедшего сухие губы Евы смогли разлепиться.
   – Какая малость? – заинтересованно спросила она. И застонала: слова отозвались в горле вспышкой яркой, слепящей боли.
   – Ева! Ты пришла в себя! Как я рад!
   От его раскаяния, заботы, а может, и любви Ева поправилась так быстро, что даже доктора удивились.
   Она тоже удивлялась. Это же надо было на такое решиться?! Вот ведь напридумывала сама себе всякой ерунды! Любовь фюрера, яркий сверкающий бриллиант, подарена только ей, исключительно ей.
   Ади рядом.
   Оставил все дела, прогуливается с ней по узким горным тропкам возле резиденции. Рисует ей акварели, поет смешные песенки. В его небольшом домике больше не работает мать Гели, а новым слугам он представил ее как свою секретаршу. И даже распорядился подготовить постоянную гостевую комнату для фрейлейн Браун!
   От его тела все еще подкатывает в горлу комок тошноты.
   Как стыдно! Ведь фюрер столько внимания ей уделяет. И это же надо было такое придумать, что поцелуи похожи на вонючую улитку. Да любая девушка все на свете бы отдала за возможность стать любовницей фюрера.
   – Гитлер, я хочу от тебя ребенка! – выкрикивают на митингах женщины, причем среди них есть такие стройные красавицы.
   Телохранителям приходится становиться близко друг к другу, чтобы закрыть Ади от беснующейся толпы.
   Должно быть, тогда с фюрером в постели не понравилось потому, что… Просто страх предстоящего, опасения неизвестного… И до сих пор неловкость все еще не исчезла. Но, наверное, к этому надо просто привыкнуть…
   Покой и счастье заполнили сердце Евы. Она не торопилась с разговорами о свадьбе, так как хотела, чтобы фюрер сам понял очевидное. Что они созданы друг для друга, и нет большей радости на свете, как связать себя узами супружества.
   Месяц Ева Браун провела в раю.
   Чтобы потом скатиться на самое дно преисподней. И снова проходить через такие муки, каким даже грешники в аду не подвергаются.
   Фюрер в Мюнхене – Гофман все разведал.
   Неделю молчит проведенный по распоряжению фюрера в спальню Евы телефон. Другую молчит, молчит. А потом вдруг мелькает на улице черный «Мерседес» Гитлера, проносится по Шелингштрассе. Ева бросается к окну, поднимает руку для приветствия и столбенеет.
   О господи! Даже не обернулся. Разговаривает с какой-то женщиной, сидящей рядом. Лицо ее прикрыто шляпкой, а фигура большая, массивная. Видимо, женщина эта высокого роста. Она повернулась к Ади, а тот что-то ей говорит.
   Давно исчез черный автомобиль.
   Только все стоит в глазах та сцена. Женщина, да просто баба толстая, повернулась к Гитлеру, он говорит ей слова любви (конечно, что еще можно говорить с таким увлечением), а на фотоателье даже не взглянул…
   «Ладно, скотина. – Ева в бешенстве скрипнула зубами. – Ты у меня свое получишь. Я ведь начинаю тебя понимать. Ясно, что я нужна тебе только для определенных целей. И ты захочешь. Через месяц, два, скотина толстая, ты все равно захочешь и позовешь меня. И тогда я тебе выскажу все. Что ты мерзкая тварь, и мне противно от губ твоих, а больше всего на свете я хочу жить спокойно, как будто и вовсе тебя никогда не знала!»
   Она оказалась права и не права одновременно. Вскоре Гофман передал, что фюрер хочет пригласить «малышку фрейлейн Браун» в свою резиденцию. Эта фраза вдруг закружила голову, как бокал шампанского. А когда Ева увидела родное, чуть осунувшееся лицо фюрера (он не улыбался, потому что рядом были и партийцы, и слуги, только глаза его заблестели от счастья), ей показалось, что весь мир искрится, как бриллиантовое колье в витрине ювелирной лавки. Искрится. И то, что горы на самом деле придавлены налившимися дождем свинцовыми тучами, совершенно не уменьшает сияния счастья.
   Пьянящая радость – боль режет на кусочки – снова полет – невыносимо даже дышать без него.
   – Привыкнешь, – рассуждала сестричка Гретль, утешая рыдающую Еву. – Потерпи чуть-чуть, немного осталось. Он разберется с делами и женится на тебе.
   Но менялись лишь листки в календаре.
   А отношения с Ади не менялись.
   Очень плохо, больно и обидно было в день рождения. Ева специально никуда не поехала, хотя мама и предлагала отправиться всей семьей в горы, покататься на лыжах. Но какие лыжи, когда все мысли о нем! Вдруг позвонит или даже захочет встретиться, а дома никого нет, и он расстроится.
   Она сидела возле телефона пять дней. На шестой пришел Гофман и передал, что скоро за ней заедет водитель.
   Ева надела новое платье, из голубого шелка, с открытой спиной. Уложила крупными волнами светлые, отросшие до плеч волосы, немного подрумянила щеки.
   – А почему ты такая нарядная? – поинтересовался фюрер, одобрительно ее разглядывая. – Прическа удачно подчеркивает твое арийское лицо. Какая же ты у меня красивая!
   Он забыл про праздник. И про подарок, конечно, тоже не вспомнил. А ведь ему несколько раз намекали, что было бы хорошо получить в день рождения трельяж или маленького смешного щеночка…
   Говорит о любви – встречается с другими – забывает, исчезает – невыносимо – сил больше нет…
   Хуже всего пришлось весной. Ароматные цветы, изумрудная трава, чистое небо, ласковое солнышко – слишком много красоты вокруг для одиночества. Чем ярче разгорается весна, тем тяжелее в холодных волнах тоски.
   Проще захлебнуться, чем всплывать и бороться.
   Ева стала вести дневник.
   Бежит карандаш по бумаге, приносит облегчение.
   «Погода такая чудесная, а я, возлюбленная самого великого человека в Германии и во всем мире, сижу здесь и смотрю на солнце сквозь оконное стекло. Как он может быть таким бессердечным, пренебрегая мной и любезничая с чужими? Какая жалость, что сейчас весна».
   «Только бы не сойти с ума от того, что он так редко приходит ко мне».
   «И почему только дьявол не заберет меня к себе? У него, верно, куда лучше, чем здесь».
   «Я только что отослала ему письмо, которое все решит. Вопрос: придаст ли он этому хоть какое-то значение? Посмотрим. Если он не ответит до вечера, я приму 25 пилюль и тихо засну, чтобы проснуться в ином мире… Боже, я боюсь, он не ответит сегодня. Если б хоть кто-нибудь помог мне – как же все это ужасно давит».
   «Возможно, мое письмо ему передали в неподходящий момент. Возможно, мне не стоило писать. Я все-таки решила принять 35, это будет верная смерть. Если бы он велел хоть кому-нибудь позвонить мне…»[23].
   Отчаяние сделалось таким глубоким, что уже побуждало к действиям. Если для того, чтобы избавиться от этой боли, надо покончить с собой – что ж, она готова…
   Ева отложила дневник и отправилась в аптеку.
   Стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри все звенело от горя, небрежно бросила пареньку за прилавком:
   – Две коробочки веронала, пожалуйста. И… и освежающие пастилки.
   – Веронала нет. Возьмите ванодорм. Только принимать надо одну таблетку на ночь, а не две, лекарство сильное. Одну!
   «Тем лучше, значит, двадцати таблеток мне будет довольно», – подумала Ева, а вслух сказала:
   – Спасибо, обязательно передам матушке…
   …Блонди лаяла все громче и громче.
   – Что? Гулять? Гулять хочет моя собака! Сейчас! Сейчас пойдем, – хриплым от сна голосом пробормотал фюрер.
   – Наконец-то! – Ева тихонько соскользнула с постели, схватила копию копья Лонгина, изготовленную по ее заказу две недели назад в Мюнхене. – А вот теперь нельзя терять ни минуты!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация